Анна Агатова – «Неотложка» вселенского масштаба (страница 5)
А когда, обессиленная и с блаженной улыбкой, сошла с дистанции, моя постоялица улыбнулась и уважительно поклонилась.
— Легче?
— Спасибо, Машэ, я будто заново родилась.
Она, как всегда, когда её хвалили, смутилась, потупилась, сплела пальцы. Удовольствие расцвело румянцем на её лице. Я обняла девчонку за плечи.
— Бороться сейчас не будем, — сказала я, с шумом переводя дыхание.
Она глянула на меня глазами ребёнка, у которого отняли единственную игрушку. И совесть, конечно же, больно лягнула меня в живот, и я со вздохом сдалась:
— Ладно. Только недолго.
И тут же упала носом в пол, взвыв от боли — ту самую руку, что лежала на плече малышки, пронзило будто электричеством. Ах так, да? И я попыталась вывернуться и опрокинуть Машэ на пол.
В полёте я заметила, как сверкнул азарт в её глазах, и в очередной раз зареклась поддаваться на эти её приёмчики с давлением на жалость. Поскуливая от боли, вспоминала всё, чему меня научила сама Машэ. Да только знание приёмов мало меня спасало, потому что в ловкости мне с ней не тягаться, и в результате из схватки я вышла изрядно помятая, с вновь сбившимся дыханием, абсолютно растрёпанными волосами, саднящим ссадинами и наливающимися синяками.
Из зала мы выходили вместе, потирая ушибы, но с довольными улыбками. Машка радовалась лёгкой разминке, а я — выплеснутым не только страхом, но и вообще плохим настроением.
— Ольга-се, — чуть пришепётывая проговорила Машэ, — на полосе препятствий нужно поставить вид человека, чтобы удары бить.
Я попробовала представить, что она пыталась предложить.
— Манекен для отработки ударов?
Пришлось свернуться в зал и для образца воплотить один. И Машэ радостно закивала головой.
— Думаешь стоит? – уточнила, искоса рассматривая новый элемент полосы препятствий. Рука сама тянулась к рассеченной брови. Больно, кровит, но не страшно — доберусь до ванной и полечу. Синяки на плечах и запястьях тоже болели.
А вот манекен – неплохой, наверное, выход для таких, как я, неумех, чтобы научиться хотя бы уворачиваться и не зарабатывать вот это всё, что сейчас украшало моё тело и ощутимо болело.
— Да! — Машэ умела так искренне, по-детски радоваться, что делать ей подарки, воплощать желаемое было невероятно приятно. Даже не знаю, кто радовался больше: она – моим подаркам или я – её радости.
— Хорошо.
И я воплотила ещё парочку рядом с первым, и ещё три штуки вдоль узкой тропинки из высоких пней.
Машэ, увидев их, покивала и заулыбалась так, что раскосые её глаза исчезли в складках век, а я только потрепала её по отросшим чёрным волосам.
Мы прошли к нашим комнатам, и когда она открыла дверь к себе, на меня пахнуло разогретыми на солнце соснами и лесными травами, послышался птичий пересвист. Там, в комнате, где исчезла Машка, спрятался солнечный день в лесу – она предпочитала принимать ванны, купаясь в своём пруду, а не как я – чтобы вода, пузыри и мыльная пена.
А я не возражала – у нас каждый имел право жить так, чтобы быть счастливым. И раз жизнь в лесу для неё счастье, значит, пусть так и будет. И я зашла к себе, в привычно белую комнату с высокой постелью и, прислонившись лбом к стене, замерла.
В душе уже не было того чёрного провала, в который меня затягивала паника, где накрывало с головой бесповоротностью и окончательностью ужасного конца. Как же замечательно, когда не боишься! И я сказала прямо в стену:
— Спасибо, Всёля. Ты так вовремя её позвала.
Стена чуть дрогнула, и голос в моей голове прошептал:
— Надо. Кто бы спорил, я — не буду.
Отклеилась от стены и побрела в ванную. Разберусь. Обязательно разберусь. Как-нибудь потом. Я вошла в царство воды и мыльных пузырей, чудесных ароматов и яркого света, сбросила грязную одежду. Нырнув в маленький бассейн с жемчужной водой, подумала:
Не готова.
Не созрела.
Мне нужен этот страх, эта паника. И именно сейчас.
Зачем? Не знаю.
Наверное, я надеялась, что справлюсь, что всё забудется и уйдёт само, так же как пришло. Ведь я не боялась, пока обживалась здесь, пока устраивалась и пока Всёля учила меня всему, что нужно было знать. Я долго жила одна, и мне было хорошо, спокойно. Бывали тревожные сны, иногда – беспокойство, но таких кошмаров, как после прогулки по отцовскому лесу – нет.
За всё то время, которое я жила на станции, всего дважды, каких-нибудь два несчастных раза попросила Всёлю устроить мне прогулку. В первый раз нашла Машэ, а во второй… Во второй едва снова не попалась в лапы Игоря.
Впервые я осознала, что бываю за стенами станции только по делу, совсем не сразу. Не сразу поняла, почему мне всё чаще вспоминаются картины из моего детства, счастливые картины. Или бывшие пациенты, люди, которые ушли здоровыми. И почему всё чаще появлялось в душе сосущее ощущение то ли пустоты, то ли голода.
И я попробовала сказать об этом Всёле.
— Ты знаешь, — вырвалось будто само собой, — я так давно не была там, снаружи... Не по делу, не ради кого-то, а… просто так. Кажется, я соскучилась. Соскучилась по людям, по высокому небу, яркому солнцу…
Она молча слушала. И я, наконец, оформила мысль в слова:
— Всёля, я хочу просто погулять. Там. За стенами станции.
Хорошо помню, что в этот момент сидела на недавно созданном таком уютном диванчике, подсмотренном в одном мире. Диван был необычным – изогнутым – и именно этим мне нравился. Как, впрочем, и всё необычное.
И я просиживала в углу, образованном диванными спинками вечера напролет, иногда с чашкой чая, иногда — с бокалом вина (
Там же, в этой уютной «норке», где поселились подушечки разных форм и пушистый белый плед, Всёля впихивала мне в голову знания, которые так часто пригождались в работе, а иногда мы с ней просто болтали. Конечно, чаще я задавала вопросы, а она отвечала. И касались они такого количества не связанных друг другом материй, что, получая ответы, я чувствовала, как мир раздвигает свои горизонты и становится потрясающе огромным и объёмным, а мироздание — вселенная, моя Всёля — становится понятнее и ближе.
И вот сидела я на самом уютном диване во Вселенной, в белой сияющей комнате, наполненной светом, и чувствовала, что сейчас очень хочу оказаться где-то в другом месте. И даже не столько людей увидеть – я не страдала от одиночества, нет. Как ни странно, но я им наслаждалась. Просто хотелось новых впечатлений, хотелось чего-то необычного, чего-то кроме успокаивающе белых стен станции.
Наверное, для Всёли моё желание не стало неожиданностью. Наверное, она ждала его, если в её монотонном голосе я уловила эмоцию — она немного помолчала, и молчание это было одобрительным, и ответила:
Я задумчиво провела рукой по белой обивке дивана. Короткая гладкая шёрстка скользила под пальцами, наполняя меня ощущением безопасности и неги.
— Праздник какой-нибудь. Чтобы веселье, радость... — Я задумалась и уточнила: — Счастливые люди. Смех вокруг. Музыка, танцы. Ну вот такое что-то...
Всёля была самым удивительным созданием или, точнее, сущностью, потому что всегда — это было просто потрясающе! — абсолютно всегда прислушивалась к моим желаниям.
А я сказала и сразу же засомневалась: правда ли хочу? Не кажется ли мне? Точно ли этого?
Но долго думать не получилось.
—
Я даже подпрыгнула от неожиданности. Внутри закрутился вихрь предчувствия чего-то хорошего, я взвизгнула от восторга и, предвкушая приключение, побежала переодеваться.
Входная дверь открылась, и передо мной раскинулся летний день под высоким куполом неба, который подпирал гомон многолюдной улицы, смех, какой-то грохот. Я сделала шаг через порог и едва не расплакалась — как же тут было чудесно!
Солнце светило так ярко, что слепило глаза. И сморгнув слезу, с удовольствием погрузилась в ощущения: наслаждалась теплом настоящего летнего дня, запахами нового мира и звуками гулянья. Вдохнула полной грудью, чувствуя, что осуществляется мечта, и пошла вперёд, туда, где шумел народ, слышался смех, громкие выкрики и далёкая музыка, почти неслышная, воспринимаемая скорее, как ритм.
Всё было странным и необычным, как в любом новом мире: это крик возмущения или радости? Кто продавец, а кто покупатель? А может, это и никакая ни торговля? Может, это и не ярмарка? Чему тут радуются, чему восхищаются?
Я подходила к толпящимся людям, протискивалась ближе к середине и наблюдала какое-нибудь чудо — человек, выдыхающий огонь безо всякой магии (впрочем, я уловила запах чего-то горючего и перестала удивляться), танец с плоским барабаном, дрессированные животные и прочее, прочее, прочее...
Моё пожелание было полностью удовлетворено — люди радовались, смеялись, подбадривали тех, что выделывали чудеса каждый в своём круге. В общем, это и выглядело, и ощущалось, как множество счастливых людей. Как праздник.
Да, именно этого мне не хватало.
И чем дальше я шла, тем отчётливей был ритм, один конкретный ритм, который будто звал меня, именно меня, меня одну. Он был странным, непривычным, но очень притягательным.