Анна Агатова – «Неотложка» вселенского масштаба (страница 4)

Бритый висок сам по себе — вызов, недопустимый в обществе, ведь мы не дикие, мы — цивилизация, источник прогресса и процветания! Мы не можем брать от диких ничего, даже таких малостей! Но я отбросила условности и взяла.

И я снова и снова бросаю вызов обществ, отбрасывая условности. Снова и снова приношу к ногам моего любимого, моего Игоря, моего бога свои маленькие жертвы. А он остаётся со мной, смеясь над тем, как наши высокородные маги-аристократы бурно реагируют на подобные шалости.

Он — смысл моей жизни, он внутри меня, моя кровь и плоть, моё продолжение, а я — его. Мы — половинки одного целого.

Так что все эти взгляды публики и шепот за спиной ожидаемы и даже заранее высмеяны. А мои родители на этом балу — ещё один повод посмеяться потом, после.

Посмеяться, но не простить.

Да и можно ли было не обижаться на них, отца и мать? Не обижаться на общество, что осудило меня, мою любовь, не дало шанса любящим сердцам быть вместе, на общество, что шепталось, а иногда и вслух осуждало?

Как простить? Как?! Простить их всех и... себя?

Ой, отче! Я так долго старалась об этом не думать, не ворошить, старалась забыть. Какую же волну ты поднял со дна моей души!

И я плакала, плакала навзрыд в своей ванной комнате, понимая, что была глупа, а старик смотрит в корень и… прав. Прав, хоть и не ценили его зеленозубые любители естественности, не ценили того, от которого зависело благополучие целого мира, их мира, того, которого выбросили умирать только потому, что не умели лечить открытые переломы, а «всё должно быть естественно».

А мы его вылечим!

И вылечили.

Ещё не однажды я брала его на операционный стол и работала с его организмом, ещё не однажды Всёля показывала мне живые картинки, делясь опытом множества людей о лечении стариков, и мы подолгу обсуждали лекарства, а затем их создавали. Такие, которые могли бы помочь стареющему организму.

— Проецировала, а не показывала! — возмущалась она моему невежеству, — Ролики, а не живые картинки!

— Ой, я тебя умоляю! — с интонацией своей бабушки и её же закатыванием глаз отбивалась я, отстаивая своё право на невежество.

Вселенная понимала, что я несерьёзно, и что возмущалась для виду. Понимала, потому что погружалась я в тему глубоко и безо всяких шуток.

Пока со стариком получалось неизящно, и многие вещества, которые нам нужно было вводить, Всёле приходилось синтезировать скорее из принципа «не навреди», чем «рискни любой ценой». И всё потому, что нужна была очень тонкая балансировка, ведь многие процессы завязаны на гормоны. Но даже то, что мы делали, неплохо помогало.

Но и сам старик лечил себя. Думаю, он не понимал этого. Он оказался удивительным человеком. Хотя его возраст был намного больше того, что можно было заподозрить по внешности, и это могло замедлить лечение, оно всё равно продвигалось с невиданной скоростью.

— Просто он умеет быть счастливым, — как что-то совершенно очевидное утверждала Всёля.

А я бросалась на поиски новой и новой информации, задавала такие вопросы, что становилось страшно – а бывают ли на них ответы? Но Всёля отвечала.

Сколько знаний пришлось мне усвоить, даже трудно описать. Но снова и снова я удивлялась.

— А ты не подсовываешь только то, что подтвердит твои слова? — подозревала я наставницу, открывая на большом экране всё новые и новые страницы и живые картинки («Ролики!»).

Нам с Всёлей потребовалось суток десять по времени станции, чтобы поставить старика на ноги и в прямом, и в переносном смысле. Но вместе мы справились!

Уходил он от нас на своих ногах. А уходя, кланялся, сверкал своей зеленозубой на смуглом помолодевшем лице улыбкой и благодарил за чудесную встречу, за новые силы, за возможность прикоснуться к Сердцу Вселенной.

Я стояла на пороге станции, которую местные жители принимали за огромный шатёр и каким-то чудом обходили стороной — не иначе, Всёля отводила им взгляды, — махала старику на прощанье и всё ещё недоумевала, как можно идти туда, где было больно, идти и не бояться. Недоумевала и удивлялась кое-чему в себе. К моему недоумению больше не примешивалась боль от непонимания и предательства.

Странно, но старик, которого лечили мы, смог вылечить меня. От обид, от застаревшей боли. А ещё, пусть и немного, научил меня прощать…

ГЛАВА 2. Ума-Шен или Машэ

— Лё-о-ля!

Сердце дёрнулось, забилось, во рту вмиг пересохло. Я знала этот голос, эту хрипотцу, эти ласковые до жути интонации. Точнее, безошибочно догадывалась — Игорь.

Я дёрнулась, чтобы спрятаться. Оглянулась и побежала. Вокруг незнакомые строения. Низкие, убогие, темные, страшные. Заброшенные. Они пугали меня не меньше, чем знакомый голос за спиной. И я бежала между ними, спотыкаясь и проваливаясь в невидимые ямы, пока впереди не показался тёмный зев проёма. Нырнула в него, судорожно захлопнула дверь, дрожащими непослушными руками задвинула засов и снова побежала.

— Его здесь нет, — знакомый голос пробивался сквозь ужас, поднимавший волоски на теле и забивающий уши громыханием сердца. – Ольга! Проснись!

— Нет! Нет!

Я уже понимала, что это сон, что нужно выбраться из него, но всё не могла вырваться из ледяных лап чудовищного кошмара, гнавшего меня между страшными заброшенными строениями.

Надо было что-то делать, как-то остановиться, меня трясло и корёжило, и сил что бы то ни было предпринять не было. Сколько прошло времени, пока я так барахталась между чудовищным сном и невозвращающейся явью, не знаю. Вдруг Машкин звонкий и такой властный голос, с родными до слёз мяукающими интонациями зазвучал в ушах праздничной мелодией. Мелодия мигом вывела моё сознание из мглы, где ледяной ужас рвал в клочья душу.

— ВСТАТЬ!

Мыслей не было, я подчинилась инстинктивно — встала.

— ЗА МНОЙ!

Нечётко различая маленькую фигурку, спотыкаясь, бежала следом, с каждым движением всё явственнее ощущая, как отступает паника.

В нашей тренировочной комнате – в зале силы, как говорила я, и в спортзале, как её упорно называла Всёля, Машэ превратилась в самого немилосердного и самого спасительного погонщика паникующих девчонок:

— По кругу марш!

И я побежала. Спотыкаясь, припадая на ушибленную ногу, сонно растирая глаза.

— Быстрее! — крик и щелчок хлыста — звонкий и такой близкий, что я ощутила движение воздуха у своей щеки.

— Ещё быстрее!

И я мчалась быстрее, чувствуя, как начинает саднить горло и колоть в боку. Глаза вполне окрылись и уже хорошо видели, куда несут меня ноги.

— Двигаться, Ольга-се! Двигаться быстро! — орала Машэ своим тонким пронзительным голосом.

Куда только подевались её вечно мяукающие интонации?

И я двигалась. Двигалась, двигалась и ещё немного двигалась.

А потом всё-таки рухнула без сил, едва переводя дыхание.

— Сделать препятствия! — маленькая фигурка наклонилась надо мной, её узкие глаза были почти не видны из-за прищура. — Ну!

Вообще-то, Машэ ниже меня на полторы головы и телосложением больше похожа на мальчишку. Да и командовать мной у неё нет никаких прав, но она — «ценный кадр», как говорила Всёля. А у кому-кому, а Всёле я верила, хоть и не понимала, что это значит это странное сочетание слов.

Да и вообще, обычно Машэ ко мне обращалась вежливо и вполголоса, обязательная добавка к моему имени «се» значила «госпожа» - это вежливо, это знак уважение старшей, это… это что-то сродни раболепию. И поэтому мне это сильно не нравилось, но поделать я не могла ничего – Машэ отказывалась менять свои привычки. Но вот сегодня, даже сохранив обращение «госпожа», она кричала на меня, заставляя делать именно то, что мне сейчас было нужно.

Эти окрики мне были просто необходимы, эти вопли возвращали меня из того жуткого состояния паники, куда меня загоняли в последнее время кошмары. Эти Машкины вопли заставляли взять себя в руки, признать, что никакого Игоря здесь нет, и что слова Всёли, слышанные мною во сне, истинная правда.

— Встать! — опять взвыла Машэ.

И я подчинилась. И с трудом поднявшись, рысцой потрусила к препятствиям — длинной яме с песком, узкому мостику, грязной луже, качающимся грузам, низко натянутой сетке. Там было что-то ещё — мне некогда было рассматривать, я думала лишь о том, как бы ловчее ухватиться за верёвку, что свисала с высокого деревянного забора — первого препятствия.

— Вперёд!

Рядом с лцом опять свистнуло, и я побежала.

Я карабкалась по крутой доске, бежала в песке, засасывающем ноги так, что каждый шаг можно было сделать, только приложив невероятное усилие. От этого натягивались жилы на шее и хрустел позвоночник. Ещё — подтягивалась и перепрыгивала, лезла по толстым верёвкам и каким-то сеткам, падала и задыхалась. А где-то неподалёку голос моей Машки командовал именно то, что нужно:

— Прижаться к земле! Работать локтями! Сильнее! Теперь бежать. Руки! Руки в стороны! Балансировать! Хорошо. Цепляться, цепляться всей ладонью! Давать, ещё давать, теперь перекинуть ногу!

Я даже не заметила, в какой момент паника преобразовалась в злость и непримиримое желание преодолеть, не заметила, когда стих голос Машэ, когда я вошла в ритм, и движение стало приносить удовольствие. И уже было неважно, больно ли падать, и на что – на песок, в грязь или на резиновые коврики. Главное – бежать, двигаться, достигать.

В конце четвёртого круга я справлялась с препятствиями без понуканий со стороны и даже улыбалась.