Анн-Гаэль Юон – Я помню музыку Прованса (страница 12)
Кончик сигарки ритмично загорается в темноте.
– А все Селестен, мой сожитель. У него голова отказала внезапно, я ничего прежде не замечала. И меньше чем за год он совершенно спекся. Сперва я думала, он шутит, когда спрашивает, как меня зовут. У нас была такая игра: он делал вид, что забыл, как меня зовут, и придумывал всякие имена, как будто это не я. Просто… Селестен очень любил женщин.
Она грустно улыбается.
– Потом я поняла, что он не шутит.
Джулия украдкой бросает на нее взгляд. Волевой профиль Жизель вырисовывается на фоне темного неба.
– Как-то ночью я нашла его в саду в одних трусах, он искал ключи от машины. Это было почти забавно, до тех пор пока он не воскликнул: «Жизель, да что это со мной?» Не могу забыть тот ужас в его глазах.
Обе молчат. Вот люди прикладывают огромные усилия, чтобы жить дольше, думает Джулия. Но к чему мы придем? Будем хранить воспоминания в «облаке», как уже храним фотографии?
– Мы познакомились три года тому назад. Любовь с первого взгляда во время партии в покер! Я сорвала джекпот: Селестен был еще красив для своего возраста, да и все остальное в порядке, если вы понимаете, о чем я. Поверьте, не каждому так везет!
Она поворачивается к Джулии:
– Надеюсь, вас не смущает, что я об этом говорю? Считается, что «любви все возрасты покорны» и «у счастья нет морщин», по крайней мере, я так думала, пока не приехала сюда. Похоже, мой путь почти завершен…
– Как же вы здесь оказались?
– Дочери Селестена хотели отправить его в богадельню – скупердяйки, каких свет не видывал! Селестен был щедрый, но без гроша. И я не хотела оставлять его одного. Господь не дал мне детей, кошки были, а дети – никогда. Бойкости не хватило, а может, все никак не могла нагуляться. Но что теперь об этом рассуждать – все есть как есть. У меня нет детей, я свободна как ветер. Мы нашли этот дом престарелых в Провансе, приехали сюда как на каникулы. Я себе говорила, что здесь мне помогут за ним ухаживать. На последние сбережения я оплатила здесь комнату и всю нашу жизнь сложила в один чемодан. А через три недели Селестен приказал долго жить, бросив меня тут одну, как дуру. Поймите меня правильно, он не виноват. Я думаю, такие люди настолько ничего не помнят, что однажды просто забывают, как дышать.
Джулия берет ее за руку.
– Когда он умер, мне было очень плохо, и Элиана настояла, чтобы я немного пожила здесь, пока не приду в себя. Она сказала, всегда ведь можно что-то придумать, тем более что мы с Селестеном жили в одной комнате. Элиана, добрая душа! Возиться со стариками – это не жизнь… Но я не жалуюсь, здесь можно играть в скрэббл и кормят неплохо. Скрэббл – мой конек. А если крыша поедет, я уже в нужном месте…
Вдруг она встает со словами:
– Ну и холодрыга!
Джулия следует за ней в темный холл. Они проходят мимо маленькой гостиной. Жизель, улыбаясь, показывает на доску для скрэббла. Джулия читает: «Впаньолиться» – и вопросительно поднимает брови.
– «Влюбиться в Прованс» или что-то в этом роде, – шепчет Жизель, закатывая глаза. – От фамилии Паньоль…[21] Я из Лиможа, но мне кажется, я все-таки «впаньолилась».
Они тихонько смеются, поднимаясь на лифте. Двери открываются на втором этаже.
– Вам сюда, а мне – к кошатникам… Один этаж – для собачников, другой – для кошатников. Такие предпочтения многое говорят о человеке.
Джулия желает ей спокойной ночи и успевает спросить, пока не закроются двери:
– Можно взглянуть на вашу шапочку?
Жизель протягивает ей лиловую шапочку. Джулия выворачивает ее наизнанку и достает бумажку, такую же, как накануне нашла в своей. Там написано:
22
Джулия сидит в гостиной у панорамного окна. Наступила ночь, и в темноте ожили все ее тревоги. Она проверяет телефон – пропущенный звонок от редактора. Все внутри сжалось. Ей вдруг захотелось убежать далеко-далеко.
Из бабушкиной спальни доносится пение Феликса. Джулия улыбается, вспоминая чудесный день. И бабушкину музыкальную память, и выходки ее кавалера, готового рассмешить даму любой ценой. Феликс – из тех, что рождены для счастья других, зачастую забывая о самих себе.
Джулия достает из сумки дневник. Перед тем как его открыть, вспоминает бабушкины слова.
Джулия открывает дневник, исписанный мелким почерком. Ей не терпится, но все же она дает себе обещание читать по порядку, не спеша. Бабушка хочет рассказать о своем детстве. Она могла бы просто написать письмо, изложив все то, о чем никогда не решалась сказать. Значит, этот рассказ и эти воспоминания здесь не просто так. Жанина приглашает внучку пережить события, определившие ее судьбу. Что за встреча изменила ее жизнь?
– Ну и как его зовут?
Джулия вздрагивает и закрывает дневник. Она не слышала шагов.
– Как зовут того, кто тебе это дал? – спрашивает Феликс. В руках у него корзинка Антуана, которую тот утром передал Джулии.
Корзинка накрыта клетчатой салфеткой, под которую Джулия даже не успела заглянуть. Она тянется за ней, но Феликс со смехом отбегает.
– У мадам секреты…
– Отдай!
Джулия бежит за ним, но не может догнать. Феликс хохочет и заглядывает в корзинку. Его восхищенный взгляд и наполняющий гостиную запах говорят о многом. Феликс достает прекрасный черный трюфель и внимательно его разглядывает.
– Да он на тебя запал!
Джулия вырывает корзинку. Между баночкой домашнего соуса из каперсов и бутылкой розового вина Антуан положил записку с номером телефона. Она сминает бумажку и выбрасывает в мусорное ведро. Феликс с хитрым видом достает ее оттуда.
– Тебе не нужно, значит, никому не пригодится? Он хотя бы симпатичный?
– Да, если ты любишь грязные ногти и не слишком ревнив. Нужны объедки – пожалуйста, забирай, а я не хочу. Лучше быть одной, чем…
– Это ты так считаешь, дорогуша, – перебивает Феликс. – А я никогда не отказываюсь от компании. Вдвоем теплее, и ночь быстрей проходит…
Он хмурится.
– Ладно, давай сюда этот трюфель! – сдается Джулия.
Она отрезает несколько кусков хлеба и кладет на них ломтики трюфеля. Искушенный в гастрономии Феликс насыпает сверху несколько крупинок герандской соли[22] и поливает оливковым маслом. Пока он откупоривает вино, Джулия уносит на террасу бутерброды и два больших пледа. Оба едят с аппетитом, и Феликс стонет от удовольствия.
– Ты пожалеешь, что выбросила его номер! – говорит он с набитым ртом.
– Перестань! – отвечает она, швыряя в него подушку. Он со смехом уворачивается.
Они молча наслаждаются мгновениями. В ветвях тихо шумит ветер. Джулия думает о бабушке, о ее болезненных отношениях с отцом. Обида, недостаток нежности – бабушка вспоминала об этом с неохотой. Но за горькими словами и недомолвками Джулия ясно видела трудную, неровную любовь между Жаниной и Жозефом.
– Бабушка иногда говорит о своем отце? – спрашивает она, глядя, как Феликс делает себе еще один бутерброд.
– Нет, а что?
Джулия не решается ответить.
– В ее спальне я нашла дневник. Там была записка, из которой явствует, что его должны прочесть после бабушкиной смерти, но… В общем, я прочла несколько страниц.
Феликс слушает, не перебивая.
– Не знаю, хорошая ли это идея, но ты сам сказал, что бабуля не в лучшей форме, и…
Она бормочет что-то невразумительное.
– Она его передала тебе, разве нет? А со здоровьем еще не все до конца ясно. Всего врачи не могут предвидеть. Кто знает, может, если ты прочтешь дневник, это поможет ее вернуть?
Об этом Джулия не подумала. Слова Феликса вызывают у нее неожиданный прилив оптимизма.
– Правда… – добавляет он, глядя в пол.
– Что?
– Будь готова прочесть неожиданные вещи. Не всякую правду приятно узнавать…
Джулия молча кивает. Правда требует мужества и от того, кто ее говорит, и от того, кому ее говорят. Изменят ли эти тайны ее представление о бабушке? Затем ее мысли обращаются к Люсьене. Та точно знает больше, чем захотела рассказать. Пытается защитить Жанину?
У Джулии звонит телефон. Она достает его из кармана и морщится. Боится нажать не ту кнопку, чтобы случайно не ответить на звонок. Феликс хохочет.
– Осторожно, а то загорится! Случайно, не поставщик трюфелей?
– Нет, хуже…
– Выкладывай.
Телефон умолк, и Джулия облегченно вздохнула.
– Это мой редактор. Я должна была сдать рукопись два месяца назад, но не могу написать ни слова.