Анита Шапира – История Израиля. От истоков сионистского движения до интифады начала XXI века (страница 63)

Поселенцев от их советников отделял значительный мировоззренческий пробел. Консультанты были воспитаны на принципах коллективных действий – взаимопомощь поселенцев, совместное использование техники и организованный маркетинг через компанию Tnuva (сельскохозяйственный кооператив). Все эти принципы были чужды новым поселенцам. Для них главным были родственные связи. Мошавы, в которые входили люди разного происхождения, так и не стали сплоченными, и в конце концов некоторые поселенцы уехали. Те, кто остался, пытались привлечь новых поселенцев из своих семей. Следовательно, мошав развился на основе расширенной семейной ячейки – hamoula (клан). Вместо группы пионеров, объединенных идеологией, связующим звеном нового мошава стали родственные связи. Советники также пытались внедрить культуру демократии – выборный комитет и переход к самоуправлению. Но во многих случаях внутренние противоречия приводили к частым изменениям в комитете, и потребовалось несколько лет для развития культуры самоуправления. В мошавах, которые действительно стали сплоченными и имели стабильное население, за пять лет сформировалась община и появилось подлинное местное руководство. Эти мошавы стали процветающими еще в 1960-х годах.

Новые мошавы изменили общепринятые обычаи в движении мошавов в частности и в Hevrat Haʻovdim в целом. Они отказались принять маркетинговые методы Tnuva, которые устанавливали цены на сельскохозяйственную продукцию, когда она поступала в город, и задерживали платежи фермерам. Вместо этого мошавники продавали свою продукцию и основали свои собственные закупочные и сбытовые организации, освобождая себя от «опеки» Tnuva. По мере того как социализировались и осваивали экономическую и социальную систему, они вливались в политическую жизнь страны, а в 1960-х годах среди руководства движения мошавов и даже Mapai можно было встретить представителей новых мошавов. В 1970-е годы новые мошавы процветали, и их история считалась большим успехом.

Новые города были основаны одновременно с новыми мошавами. Вопреки плану распределения населения некоторые из них были построены рядом с маабарот. Так, например, Ор-Иегуда был построен недалеко от Лода на базе маабарот в этом районе. Первыми городами, построенными в целях рассредоточения населения, были Кирьят-Шмона и Шломи в Галилее и Йерухам в Негеве. Поначалу в этих городах поселились люди из маабарот, согласившиеся переехать в более комфортные дома. Но подавляющее большинство жителей маабарот предпочли остаться в центре страны.

Конец французского правления в Марокко и опасения по поводу водворения там нового националистического режима вызвали новый приток иммигрантов из Северной Африки в 1954 и 1956 годах. На этот раз власти попытались избежать ошибок, возникших в ходе первой волны. Они заранее проинформировали иммигрантов о трудных условиях и даже заставили их подписать соглашение о поселении туда, куда отправят их власти. Эта волна, насчитывавшая около 70 000 иммигрантов в 1954 и 1956 годах, была направлена в отдаленные районы в рамках операции, получившей название «С корабля в деревню». Некоторые иммигранты отправились в Лахиш в южной части страны – хорошо спланированный район, включавший мошавы и городки. Предполагалось, что в дальнейшем они станут полноценными городами. Ожидавшее их жилье было оборудовано домашней утварью и средствами производства. На протяжении всего этого процесса иммигранты оставались пассивными; их голоса не были услышаны. Женщина описывала свое путешествие в Офаким: «Мы стояли у поручня корабля, и у нас потекли слезы из глаз, когда на горизонте мы увидели гору Кармель. Мы доплыли до Хайфы, и нас сразу погрузили в шаткий грузовик. Мы ехали весь остаток дня. Мы прибыли в мрачное место, не зная, что это такое и как оно называется. Мы отказались выйти из грузовика. После нескольких минут суматохи и споров мой муж Давид был арестован местной полицией. Так нас приветствовали на родине…»[171]

Это описание хорошо отлаженного бюрократического процесса, не оставлявшего иммигрантам шанса избежать проложенного пути, повторяют и сами организаторы: «В годы, когда мы приняли… евреев из Северной Африки, они были как замазка в наших руках. Мы сняли их с лодки и отправили прямо в поселение. Мы не спрашивали их, чего они хотят, и это сработало. Эксперимент со 100 000 человек, отправленных на поселение, удался»[172].

Когда после волны антисемитизма в 1958 году иммиграция из Польши возобновилась, политика распределения населения была приостановлена. Поскольку у многих иммигрантов были родственники в Израиле, landsleit (выходцы из одного города) и друзья, отношение к ним было другим. Более того, в то время как иммигранты из мусульманских стран не могли вернуться на свою родину, чиновники, занимавшиеся вопросами абсорбции, полагали, что евреи Польши или Венгрии (откуда иммигранты прибыли после подавления Советским Союзом восстания 1956 года) имели право выбора: не покидать свою страну, не возвращаться в нее или даже не уезжать в другое место. Следовательно, если власти хотели, чтобы те остались в Израиле и поощряли других иммигрантов из Восточной Европы (всегда была надежда на иммиграцию из СССР), им должны были быть предоставлены соответствующие условия для абсорбции. Таким образом, большинство иммигрантов из Европы осело в центре страны, в то время как отдаленные районы были заселены в основном иммигрантами из Африки и Азии.

Еще со времен мандата на окраинах больших городов были бедные кварталы: Керем-ха-Тейманим возле рынка Кармель в Тель-Авиве, Неве-Цедек и Неве-Шалом на окраине Яффо, а также квартал Хатиква на юге Тель-Авива. В центре города долгие годы стояла Нордия – квартал лачуг, сколоченных из ящиков. После Войны за независимость эти бедные кварталы расширились и даже переместились на новые территории. Во всех городах жители кварталов, пограничных между евреями и арабами, во время войны спасались бегством. Большая часть из них нашла убежище в заброшенных арабских деревнях и кварталах, жители которых также бежали. Таким образом, квартал Саламе недалеко от Тель-Авива был построен на месте заброшенной арабской деревни. В самом центре Тель-Авива был основан бедный район на месте деревни Джамусин, новые жители которой отвергли все предложения о переселении. В Иерусалиме были построены Мусрара и Катамон. Во всех этих перенаселенных кварталах стояло ужасное аварийное жилье и не хватало надлежащих государственных услуг. Их преимуществом была близость к центру города, что давало жителям надежду на работу и приемлемый уровень образования. Перенаселенность в этих кварталах еще более увеличилась после того, как многие жители маабарот, городов развития или мошавов решили покинуть места, куда они были отправлены, и искать счастья в большом городе. В бедном районе всегда можно было найти жилье бесплатно или очень дешево.

В 1959 году впервые в истории Израиля вспыхнул социальный протест, сопровождавшийся беспорядками. Его движущей силой стали молодые марокканцы из района Вади-Салиб в Хайфе. Беспорядки стали проявлением негодования молодых людей, которые выросли в Израиле и служили в ЦАХАЛе – некоторые даже участвовали в Войне за независимость, – из-за отсутствия возможности трудоустройства и продвижения по службе, а также неспособности признать их в качестве личностей с соответствующими потребностями. Беспорядки показали, что бедные кварталы на окраинах городов, где сосредоточены молодые люди из этнических общин мизрахи, покинувших маабарот и населенные пункты в отдаленных районах, были пороховой бочкой, способной взорваться в любой момент. Марокканские иммигранты составляли только 30 % жителей Вади-Салиба, но среди безработных и лиц, нуждавшихся в социальной помощи, их было большинство. Протест быстро прекратился после того, как власти незначительно повысили заработную плату рабочих и предоставили детские пособия. Но впервые этническая проблема – связь между этнической принадлежностью и бедностью, этнической принадлежностью и маргинальными группами населения – оказалась в центре внимания.

Сообщения прессы о беспорядках в Вади-Салибе никоим образом не остановили большую волну иммигрантов из Марокко, прибывших между 1960 и 1964 годами. Эти сообщения также не побудили Министерство абсорбции остановить эту иммиграцию, хотя оно считало марокканцев весьма неприятными, видя в них угрозу беспорядков. Исследователь Ярон Цур считает, что, хотя иммигранты из Марокко обвиняли «поляков» – уничижительный термин, охватывающий всех ашкеназов, – во всех своих несчастьях, их отношение к еврейскому государству тем не менее оставалось позитивным и патриотичным. То есть мощь еврейского национализма, усиленная нестабильностью и небезопасностью еврейской жизни в Марокко в сочетании с экономическим кризисом там, была больше недовольства израильскими властями и возмущения их отношением к марокканцам. В то же время решение правительства продолжить иммиграцию для более чем 100 000 марокканских евреев показало, что чувство национальной ответственности выше сомнений относительно характера иммигрантов. Государство Израиль не могло отвернуться от крупнейшей еврейской общины, оставшейся в арабском государстве, чье благополучие висело на волоске и всецело зависело от благосклонности властей. Кроме того, потребность еврейского государства в увеличении собственного еврейского населения была важнее любых социальных или этнических предрассудков.