Анита Шапира – История Израиля. От истоков сионистского движения до интифады начала XXI века (страница 60)

К 1950 году положение в иммигрантских лагерях стало невыносимым. Директор лагеря Shaʻar Haʻaliya описал это так:

Иммигранты были заперты, окружены забором из колючей проволоки и охранялись вооруженной полицией. В разные периоды теснота в деревянных и каменных хижинах, оставленных британской армией, достигала нечеловеческого уровня. Трижды в день они выстраивались в длинные очереди за продовольственным пайком. Очереди вокруг медицинских социальных служб растягивались на километры. Не раз иммигрантам приходилось часами ждать своей очереди в банях, туалеты тоже были переполнены. Не всегда было достаточно воды, часто отключалось электричество, и ночью лагерь стоял в полной темноте…[162]

Лагеря должны были предоставлять временное жилье до тех пор, пока иммигранты не пройдут адаптацию и не будут переведены на постоянное место жительства. Но перемещать их было некуда. Строительство жилья для иммигрантов значительно отставало от числа вновь прибывших, а также сдерживалось нехваткой иностранной валюты. На встрече в Исполкоме Еврейского агентства доктор Гиора Йосефталь, возглавлявший отдел, сказал: «Когда 50 мужчин и женщин, старики и дети находятся в одном помещении, гнетущая атмосфера возникает неминуемо. Это унизительные условия, мы не можем удерживать в них людей… За короткое время нормальный человек, поступающий в лагеря, впадает в депрессию, пока у него не остается сил что-либо делать, кроме как тихо плакать…»[163]

Помимо того что лагеря делали иммигрантов несчастными, они ложились тяжелым бременем на скудный бюджет Еврейского агентства. Не предполагалось, что люди уедут, пока они не обрели постоянное место жительства. Они не работали, их кормили на лагерных кухнях. Жизнь в больших общежитиях без уединения и возможности жить семейной жизнью деморализовала людей. Так возникла идея maʻabara, транзитного лагеря. Пока не будет построено постоянное жилье, иммигранты будут переведены во временное жилье, где у каждой семьи будет свое жилище. Отец сможет выходить на работу и зарабатывать деньги, мать сможет готовить для семьи, а дети будут ходить в школу. Маабарот должны были стать промежуточным этапом между лагерями для иммигрантов и постоянным жильем, значительным улучшением условий жизни иммигрантов, первым этапом для продуктивной жизни в Израиле.

Однако вскоре стало очевидно, что условия в маабарот были ненамного лучше, чем в лагерях. Жилищами там были брезентовые палатки, жестяные лачуги или деревянные хижины – из любого материала, который можно было использовать для быстрого и дешевого строительства. Здания были небольшими и временными, поэтому в них не было ни электричества, ни воды. Умывальники и туалеты находились в общем пользовании. «Моя первая встреча в маабаре была с группой молодых людей. Когда я спросил, где находятся душевые, они были удивлены этим странным вопросом и ответили: “Мы не мылись с тех пор, как покинули лагерь Бейт-Лид”. На весь лагерь было два крана на всех. Около тысячи человек. Туалеты не имели крыши и кишели мухами. Были построены загородки из гофрированного железа для душевых, но из-за отсутствия воды их тоже превратили в туалеты», – так один журналист описал свое знакомство с маабарой Мигдал-Гад[164]. Причем среди критиков маабарот его рассказ был одним из наименее возмутительных.

К концу 1950 года было построено 62 маабарот, где проживало около 100 000 человек. В конце 1951 года, после трех лет массовой иммиграции, количество жителей маабарот достигло 220 000 (более чем из 250 000 человек, живущих во временном жилье). Была постоянная текучка: с самолета или корабля в лагерь, а оттуда в маабару. Некоторые иммигранты предпочитали лагеря, где получали ежедневное питание, а также бесплатные услуги в области здравоохранения и образования, чем маабарот, жители которых должны были зарабатывать себе на жизнь трудом. Занятость в маабарот состояла из мелкой торговли внутри самой маабары или работы, которая представляла собой субсидируемую занятость на лесопосадках, строительстве дорог или строительстве постоянного жилья для жителей маабары. Эта низкооплачиваемая временная работа не гарантировала средств к существованию в будущем, но была направлена на то, чтобы избежать безработицы, которую руководство страны считало главной причиной вырождения и коррупции. Власти считали, что нужно приложить все усилия, чтобы этого не произошло.

Помимо шока иммиграции, незнания секретов израильской бюрократии и непонимания языка, жители маабарот подверглись пролетаризации. Их заставляли привыкать к физическому труду, который в странах их происхождения считался унизительным. Некоторые по собственной инициативе (а иногда и с определенными средствами) покидали лагеря, им помогали родственники или друзья, они находили работу и вырывались из официального процесса абсорбции. Пожалуй, самым тяжелым в маабарот был опыт иракских иммигрантов. Пережившие Холокост и заключенные с Кипра прибыли в страну после многих лет проживания в лагерях, йеменские иммигранты прибывали издалека и перед иммиграцией проводили время в лагерях, а иммигранты из Северной Африки находились в транзитных лагерях, прежде чем добраться до Израиля. Однако для иракских иммигрантов всего несколько часов перелета отделяли просторный красивый дом от удручающей убогости лачуги с брезентовыми стенами в маабаре. Неслучайно несколько писателей, вышедших из иракской алии, чья встреча с Израилем запечатлелась в сознании через маабару, описывали ее в своих произведениях.

Во второй половине 1952 года число иммигрантов резко сократилось, в том числе вследствие известий о трудностях абсорбции. В течение следующих трех лет абсорбционная система могла перевести дух, спланировать и ликвидировать маабарот. В течение следующих шести лет большая часть маабарот была снесена, а их жители переехали в постоянные дома. Как и в лагерях иммигрантов, когда маабарот освобождались, довольно много людей отказалось уехать, либо потому, что их родственники остались там, это было близко к их месту работы, было знакомо и достаточно комфортно, либо потому, что после стольких лет зависимости их уже страшила свобода. Так же, когда лагеря для перемещенных лиц в Германии были ликвидированы, некоторые люди, не имевшие образования и менее социализированные, оставались ради социальных пособий, в то время как инициативные и энергичные люди быстро воспользовались возможностью перестроить свою жизнь.

Огромные трудности, создаваемые этой алией, вызвали конфликт между людьми, отвечающими за надзор за процессом въезда иммигрантов, и теми, кто отвечал за абсорбцию после прибытия иммигрантов. Вторая группа требовала, чтобы поток иммигрантов определялся способностью абсорбции. Они предупредили, что невыносимые условия в лагерях для иммигрантов и маабарот создают гуманитарную катастрофу. Для них политика неконтролируемой алии, отражавшая готовность приносить в жертву отдельных людей ради «сбора изгнанников», была безответственной. Однако люди, отвечавшие за иммиграцию, видели распад целых общин: люди оказались отрезаны от своих домов и привычной среды, бросили свою работу. Эти активисты не могли просто остановить этот процесс на полпути – в некоторых случаях они инициировали его сами. По их мнению, любые ограничения на иммиграцию подрывали их «святое дело» – не говоря уже о том, что тысячи иммигрантов оставались в подвешенном состоянии в транзитных лагерях без возможности вернуться домой.

Мизрахи и старожилы Израиля

В 1950 году, впервые с начала современного возвращения в Сион, большинство иммигрантов прибыло из мусульманских стран. В период ишува 90 % иммигрантов были из Европы. В первый и второй годы массовой алии ашкенази все еще составляли большинство. Но с 1950 года большинство иммигрантов были евреями из стран Ближнего Востока и Северной Африки. В 1952 году около 60 % жителей маабарот были выходцами из мусульманских стран – людьми, которым позже дали общее имя Mizrachim (букв. «восточные»). Хотя марокканские иммигранты составляли лишь незначительное меньшинство в волне массовой иммиграции, они обрели особенно плохую репутацию в прессе. Есть основания полагать, что некоторые из марокканских иммигрантов той первой волны прибыли из mellah, гетто крупных городов, где царили суровые условия, бедность и социальная дезинтеграция. В эту группу входили некоторые криминальные элементы, которых называли «марокканские ножи» (из-за их предполагаемой склонности вытаскивать нож при малейшей провокации), а также большое количество престарелых и инвалидов. Молодые люди и те, у кого были средства, предпочли остаться на своей родине. В начале 1950-х годов французская власть в Северной Африке все еще сохраняла стабильность, и еврейским общинам региона ничто не угрожало.

Принимая во внимание трудности с абсорбцией и основываясь на оценке того, что в некоторых странах не будет необходимости в спасательной алие, в ноябре 1951 года Исполнительный комитет Еврейского агентства начал политику избирательной иммиграции из этих стран. Спасательные алии и иммигранты, способные финансировать собственную абсорбцию, были освобождены от ограничений. В значительной степени ограничения были основаны на том же принципе способности к абсорбции, который действовал в течение мандатного периода. Вначале государство отдавало приоритет молодым людям с военной подготовкой, которые могли присоединиться к ЦАХАЛ-ГАХАЛ (аббревиатура от Giyus Hutz Laʻaretz, доброволец из-за границы). Но после войны все ограничения на иммиграцию были сняты. Теперь новые правила ограничивали большинство иммигрантов семьями, в которых кормилец был моложе 35 лет. Те, кто не имел средств или профессии, должны были работать в сельском хозяйстве в течение двух лет. Для разрешения на иммиграцию требовалась медицинская справка, свидетельствовавшая о состоянии здоровья кандидата. Эти критерии строго не соблюдались и со временем были смягчены. Возрастной ценз был увеличен до 40 лет, инвалиду разрешалось иммигрировать, если в семье был активный кормилец и т. д.