Анита Шапира – История Израиля. От истоков сионистского движения до интифады начала XXI века (страница 122)
За эти годы уровень жизни повысился, но также увеличился разрыв между теми, чьи таланты соответствовали новой реальности, и теми, кто не смог интегрироваться в новую экономику. Будучи одним из наиболее эгалитарных обществ в мире в 1960-х годах, Израиль превратился в одно из наименее эгалитарных в 1990-х годах. Двумя основными очагами бедности были ультраортодоксы, члены «общества учащихся», не выходившие на рынок труда, и арабы, интеграция которых в израильскую экономику была ограничена в социальном плане и из соображений безопасности.
Произошла революция и в социальном климате. В прошлом было общепризнанным, что наемный работник Histadrut или государственный служащий занимал должность пожизненно. Экономические потрясения, вызванные приватизацией, пошатнули эту социальную условность. Увеличилась мобильность рабочих, но вместе с тем возросла опасность потерять работу. Компании, которые считались основой израильской экономики, обанкротились, переходили из рук в руки или рационализировали рабочую силу. Высокотехнологичные компании не обеспечивали постоянной занятости, и многие из них исчезали так же быстро, как и появлялись. Основной элемент израильского общества – стабильное место жительства и работы, близость к большой семье, группа друзей-сверстников, которая оставалась сплоченной с детского сада до армии; весь спектр социальных связей, которые заставляли людей чувствовать себя привязанными к своему месту жительства и к месту в обществе, – оказался внезапно размыт. Хотя было больше возможностей и уровень жизни стал более высоким, кое-что важное, что, возможно, компенсировало постоянное чувство опасности, с которым живут граждане Израиля, было утрачено.
Два улучшения качества жизни еще больше подорвали израильское чувство семейственности и связи. Первое: кондиционер. В течение восьми месяцев в году израильский климат (особенно в свете глобального потепления) требует использования кондиционеров. Израильтяне стараются не покидать этот контролируемый климат. Подавляющее большинство домов оборудованы кондиционерами, как и рабочие места, автомобили и даже кабины тракторов. В больших торговых центрах также есть климат-контроль. С появлением кондиционеров на открытом воздухе улица – наиболее частое место встреч людей в прошлом – стала менее популярной. Хотя летние кафе остаются, их посетители летом предпочитают защищенный климат в помещении. В результате общение израильтян друг с другом сократилось. Каждая социальная группа замыкается в собственном районе, в своем собственном доме. Таким образом, повышение уровня жизни привело к отчуждению и отдалению граждан друг от друга.
Вторым элементом стало внедрение многоканального телевидения. Вместо двух или трех каналов, которые раньше конкурировали за внимание израильтян, теперь появилось бесчисленное множество каналов. В предыдущие десятилетия телевидение было «племенным костром», у которого все испытывали одни и те же чувства, наблюдали одни и те же события и слышали одни и те же комментарии о происходивших событиях. Теперь телевидение утратило роль средства формирования идентичности. Вместо этого разнообразие языков, культур, тенденций и интересов, льющихся потоком с маленького экрана, только способствовало разделению общества. В прошлом государственное телевидение брало на себя ответственность найти баланс между поощрением высокой культуры и удовлетворением стремления широкой публики к развлечениям. Теперь разнообразие голосов популяризирует, вульгаризирует и упрощает культуру.
Молодежная культура 1990-х подпитывалась телевидением и находилась под влиянием американской культуры, представленной на экране. Это была универсальная культура без местных корней. Ученый Гади Тауб пишет: «Эта культура действительно всем сердцем стремилась поверить в то, что она может сбежать отсюда, принадлежать какой-то наднациональной республике MTV, состоящей из телезрителей Seinfeld и Murphy Brown, но в то же время она прекрасно знала, что такой республики не существует»[260]. Упадок сионистско-социалистической идеологии создал идеологический вакуум, который молодежи было трудно заполнить. Писательница Орли Кастель-Блум открывает свой рассказ словами: «У меня есть история, о которой мне нечего сказать»[261]. Жизнь внезапно стала бессмысленной, что, очевидно, воплотилось в песне «I’m Lying on My Back» («Я лежу на спине»), написанной Яаковом Ротблитом в 1983 году:
Песня демонстрирует универсальный экзистенциализм. В каком-то смысле это подтверждает успех сионистской программы в намерении сделать евреев похожими на другие народы. Чувство безопасности и потеря экзистенциального страха, вызванное мощью ЦАХАЛа, смерть идеализма и идеологии, появление поколения без прошлого и без будущего, интересующегося исключительно настоящим, были элементами этой «нормализации». Но было ли это тем, что предполагали сионистские мыслители? Действительно, расстояние, пройденное сионистским начинанием от поэмы начала XX века о сыне, новом еврее, восставшем против своих родителей, до песни поколения конца XX века тотального, хотя и тревожного принятия безмятежности настоящего демонстрирует, что сионистская революция не только увенчалась успехом, но и стала рутиной.
Убийство Ицхака Рабина пробило брешь в этом пузыре существования в стиле MTV. Не в силах перестать плакать, молодые люди, собиравшиеся тысячами в течение семидневного траура на площади Тель-Авива, где был убит Рабин, зажигали поминальные свечи и стремились быть заодно не только с погибшим лидером, но и переживали что-то значимое, не лишенное содержания. Они пытались найти связующую нить с более широкой публикой и поставить себе цель в жизни. Убийство и последовавший за этим опыт единения послужили ориентирами в их существовании. Многие из них стали рассматривать мир как миссию своей жизни. Другие вызвались добровольцами как общественные активисты. В городах развития появились большие группы религиозных и нерелигиозных людей, которые покинули свои города и кибуцы и желали жить в этих городах и помогать жителям двигаться вперед. Это было новое добровольческое движение в Израиле на рубеже веков. Будущее покажет, возвестило ли оно новую волну идеализма или останется маргинальным событием в жизни Израиля.
Открытие Советской России в 1989 году положило начало самой обширной волне алии, когда-либо доходившей до Израиля. В абсолютном выражении насчитывая почти миллион человек, она была больше, чем великая алия начала 1950-х годов. В то время как алия пятидесятых годов увеличила количество евреев в стране вдвое, новая волна составила около 17 % еврейского населения. Существовала огромная разница между принимающим обществом 1950-х годов, которое было бедным и не имело ресурсов для столь крупномасштабной абсорбции, и обществом 1990-х годов с его расширяющейся, процветающей, прочной экономикой, получавшей очень щедрые ссуды, основанные на американских гарантиях, в сумме на 10 млрд долларов, выделенных на абсорбцию иммигрантов. Однако иммигранты 1950-х годов прибыли в общество с твердой системой ценностей, направленной на построение нации и быстрое развитие государства. Напротив, иммигранты 1990-х годов оказались в обществе, разделенном на религиозных и нерелигиозных, мизрахи и ашкеназов, левых и правых; каждый лагерь имел свое видение будущего.
После алии из Германии в 1930-х годах Израиль не встречал группы иммигрантов, которые были бы так хорошо образованны и представляли такой внушительный человеческий ресурс, как алия из России. В те годы в Израиле ходили слухи, что математические факультеты ведущих российских университетов опустели, в больницах не хватало врачей. Как и алия из Германии, российские иммигранты как группа имели более высокий уровень образования, чем у принимающего общества (60 % иммигрантов имели высшее образование по сравнению с 30 % израильтян). И, как и в немецкой алие, русским иммигрантам не хватало знаний и образования о еврейском наследии. Два или три поколения коммунистического правления стерли почти все следы еврейской культуры и самосознания. Алия из России в 1970-е годы (около 200 000 человек) поступала в основном из периферийных республик, таких как страны Балтии, которые находились под советской властью только с 1939 года, или из Средней Азии. В этих регионах все еще преобладали живая еврейская память и сионистские традиции. Дело обстояло иначе в отношении алии 1990-х годов, которая прибыла из центральных славянских республик (Россия, Беларусь, Украина) и крупных городов (Москва, Санкт-Петербург, Киев). В этих регионах евреев в течение многих лет приучали к советским обычаям, в основном довольно успешно. Евреи, приехавшие в Израиль, знали, что они евреи, но, за исключением национально-этнической связи, сомнительно, чтобы у них было какое-то представление о еврейской культуре, будь то религиозное или светское.
Русские иммигранты 1970-х годов боролись за свое право эмигрировать из СССР и приехали в Израиль по собственному желанию (многие из их соплеменников решили иммигрировать в Соединенные Штаты). Но, как и иммигранты из Германии 1930-х годов, многие русские иммигранты 1990-х приехали в Израиль не из-за идеологии или сионистского рвения. Большинство хотели уехать из России из-за политической нестабильности и экономического кризиса, охватившего ее. Они отправились в Израиль после великих перемен эпохи Горбачева, перестройки и гласности. Горький опыт прошлого научил их не полагаться на то, что двери останутся открытыми, и они поспешили покинуть Россию. Многие предпочли бы США, но Вашингтон ввел квоты на иммиграцию из Восточной Европы, опасаясь массовой волны иммигрантов из стран распадающегося Восточного блока. Поэтому для многих Израиль был единственным выходом. Катализатором данной алии послужило то, что у многих кандидатов на иммиграцию в Израиле были родственники, которые помогли сделать далекую зарубежную страну более гостеприимной.