Anita Oni – Лёгкое Топливо (страница 34)

Алан Блэк согласился, поскольку это отвечало его завтрашним планам на вечер.

Под «тем же часом» имелось в виду девять-десять. Под «местом» — приватный кабинет в Atelier Row, где они виделись в последний раз третьего октября — её руки сомкнулись у него за спиной, под тканью расстёгнутой наполовину рубашки, его — одна на левом бедре, другая старательно зажимала рот, подчёркнутый вишнёвой помадой. Официально подобное поведение не приветствовалось в частных клубах и могло стать серьёзным основанием для скандала и пересмотра вопроса о членстве — немудрено, что это лишь распаляло.

Он вряд ли бы ей перезвонил — если бы не Фелиция.

— Кстати, ты уже слышал? — уточнила его собеседница напоследок. — Мадам настояла, чтобы в среду, начиная с восьми вечера, члены Atelier Row являлись в клуб исключительно в маске или полумаске.

— Там что, готовится бал-маскарад?

— Не вполне. Перформанс, требующий определённой доли конфиденциальности. Так что предупреди меня, в каком наряде ты будешь.

Она хихикнула. Алан, не усмехаясь ей вслед, заявил, что так потеряется магия момента: куда занятнее будет самим отыскать друг друга в толпе, среди масок.

К десяти часам (как раз когда в ход пошёл перфоратор) он нанёс визит в следственное подразделение SFO с повинной от имени Valebrook. Алан Блэк с лицом побеждённого, но несломленного доставил в бухгалтерию свидетельства давнишней трастовой нечистоты на руку — неактуальные, но достоверные финансовые махинации, датируемые годами, когда сам Блэк ещё не входил в долю. Взносы и переводы со счёта на счёт, цветущие липовым цветом. Сомнительные выплаты не менее сомнительным лицам.

— Немного внутренней отчётности для содействия расследованию, — небрежно обронил он. — Я мог бы послать ассистента, но мне было по пути.

Он даже выделил толику своего времени, чтобы помочь разобраться в бумагах, был вежлив и не юлил. Признавал, что траст согрешил.

Подкинув таким образом ищейкам настоящей грязи, Алан снизил градус их бдительности и позволил им почувствовать себя победителями. Ринуться по давно уже юридически истлевшему следу, не грозящему никакими последствиями.

Это был первый пункт плана.

Едва он покинул здание, объявилась Меррис. Нет, не Меррис, Поппи, которая хотела поговорить с Торном, а Меррис, учредитель Valebrook, которая обращалась к штатному юристу с требованием усилить её полномочия и расширить свою долю в трасте. Поведала ему по секрету, что до неё дошёл слух, будто её намереваются отстранить — и что она этого не потерпит.

— Я посмотрю, что можно сделать, — пообещал Блэк её доверенному лицу и тут же позвонил своему.

— Сэм, я оставил тебе в лотке для бумаг документы с пометкой Valebrook. Будь добр, доставь их сегодня к полудню по адресу…

И победно закусил губу, поставив мысленную галочку напротив второго пункта.

Потом был арбитраж. Пустяковое дело: всего-то оператор портового терминала в Саутгемптоне отправил судно клиента на другой причал, поскольку предварительно забронированный был отдан какому-то VIP. Обязал заплатить за швартовку по двойному тарифу. Доказательств преднамеренности деяния — выше крыши, и Алан все их аккуратно предоставил в максимально доходчивой форме.

По окончании заседания пришло уведомление от контессы, отныне гордой владелицы своего первого фидера. Она приглашала отпраздновать новое приобретение в субботу — когда возвратится в Лондон и утрясёт свои китайские впечатления.

День складывался великолепно. К обеду Алан вернулся домой, где фройляйн Шпигель по собственной инициативе, изъявленной накануне, кормила рабочих супом с фрикадельками и отварной говядиной с картофелем, шпинатом и яблочным хреном. Такая благотворительность была ему не вполне ясна, но по крайней мере бригада работала продуктивнее и с азартом.

— Herr Black, — обратилась к нему экономка, подавая десерт, — мне нужно с вами поговорить.

Он тоже так считал. Рано или поздно этот разговор должен был состояться: почему бы и не сейчас.

— Я посчитала, что на данном этапе будет рациональнее — и, смею надеяться, приемлемо с вашей стороны — если я начну приходить через день, а не ежедневно.

Алан не прерывал её речь. Фройляйн Шпигель отпила воды и продолжила:

— В иные дни я, конечно, буду на связи. Если вы пожелаете, можете оставлять мне списки необходимых дел. Гарантирую прежнюю чистоту и порядок. Добросовестность и пунктуальность.

— Договорились.

Алан наскоро прикинул, что продуктивность такой дамы, как фройляйн Шпигель, нисколько не снизится при сокращении числа рабочих дней. А таунхаус получит передышку и даже обретёт возможность как-то… одомашниться, что ли. Её оклад останется прежним, никаких сомнений, — Блэк не видел смысла снижать оплату. Единственное, он хотел бы знать, чем вызвано такое решение.

Во взгляде экономки появилось что-то от прусских генералов с портретов; выражение её лица говорило о том, что технически, конечно, работодатель имеет право интересоваться такими подробностями, но фактически он должен понимать, что это не его дело.

Тем не менее, она удостоила его ответом:

— Я выхожу замуж.

[1] Намёк на известную итальянскую пословицу «Sposa bagnata, sposa fortunata» (мокрая невеста — счастливая, удачливая невеста), которую произносят, когда во время свадьбы идёт дождь или молодожёны намокают по другим причинам. Armatore bagnato, в свою очередь — намокший судовладелец.

Сцена 31. Ретро-вставка с бутылкой молока

Пятница, 07 октября 2016 года

Едва ли хоть один уголок надменного, пахнущего дождём и бензиновой гарью Лондона, мог напоминать покинутую Австрию, но Грете удалось отыскать таковой, приложив немало усилий. По-прежнему с большой натяжкой, но всё-таки Хайгейт, северный лондонский пригород, сумел воплотить в себе лучшие черты Шпигелевского Зальцбурга: расположение на холме, узкие, петляющие улочки под уклоном, рядом — огромный лесопарковый массив Хампстед-Хит. Остроконечные крыши, чердачные окошки со ставнями, коттеджи, утопающие в зелени… и вздорный немец в подтяжках, негодующий, что местное пиво не отвечает мюнхенским стандартам. Когда Грета впервые столкнулась с ним на террасе бара с изумрудной вывеской, едва показавшись на свет из подземки, она поняла, что её поиски, кажется, увенчались успехом.

Неделю спустя она уже въезжала в свою новую студию в мансарде тюдоровского дома на Oakeshott Avenue. Тюдор, пусть даже только стилизация, был её личным предпочтением, не имевшим отношения к австрийскому необарокко и альпийскому китчу, который фройляйн Шпигель находила чересчур помпезным.

В квартире царила образцовая чистота и порядок: Грета происходила не из тех сапожников, что станут щеголять босиком.

Она была педагогом — по образованию, но отнюдь не по призванию. Когда-то, ещё в прошлой жизни, преподавала австрийским детишкам английский, затем и вовсе переехала с материка, чтобы преподавать английским — немецкий. При том, что не выносила ни kleine Leute, как она пренебрежительно называла детей, ни сопутствующую учителям необходимость по сто раз повторять незыблемые истины.

Затем устроилась гувернанткой в приличную семью и обнаружила, что помогать по хозяйству ей нравится куда больше, чем возиться с малышнёй — да и с людьми вообще. Вещи имеют тенденцию делать, что велено, без возражений: утюг нагревается, не спрашивая, зачем, пол становится чище без всяких капризов, блюда получаются ровно такими, как задумывались в рецепте. Никаких «я не выучил страдательный залог», никаких страданий.

Тогда Грета Шпигель переквалифицировалась в экономки, что несомненно сказалось на её заработке, но саму её сделало гораздо счастливее.

А с появлением в её жизни четы Блэк даже финансовая проблема перестала быть таковой.

Жизнь фройляйн текла размеренно, прямо, что воды канала, прочно упакованного в гранит. В ней не было места крутым виражам и поездам, мчащимся под откос. И то и другое встречалось, конечно, но либо останавливалось мощной рукой на ходу, либо проходило по касательной, не задевая, не отпечатываясь в памяти.

Она вставала рано — часто ещё до того, как молочник оставлял на пороге бутылку. Ложилась — до начала вечернего выпуска новостей Би-Би-Си. Трудилась частным образом на четыре уважаемые семьи, вечером прибиралась в офисных помещениях, а по субботам проводила генеральную уборку на химкомбинате.

Утро пятницы — пасмурное, блёклое — не обещало никаких сюрпризов, но вздумало играть против неё. Дождь вытанцовывал чечётку на мансардном окне, чья рама рассохлась от времени и тяжкого лондонского житья — а сейчас начала мироточить. Первые капли проникли в квартиру и оросили изголовье кровати.

Отопление вновь отключили; в трубах свистела январская стужа, в комнате — стужа обосновалась. В дальний угол ванны вражьим шпионом прокрадывалась плесень. Ядрёные химические средства фройляйн Шпигель безжалостно её истребляли, но она всегда возвращалась.

Когда небольшая кухонька пропиталась ароматом свежесваренного кофе, за входной дверью звякнуло стекло. Молоко подоспело вовремя: сейчас Грета не отказалась бы разнообразить им свой напиток. Что-то из прошлой жизни: молоко, мёд, кусачий шарф и ладонь матери на покрытом испариной лбу, — лучшие лекарства в промозглую хмарь.

Похоже, к ней подбиралась простуда.