Анит Кейр – Атраменты: Кровь Земли (страница 6)

Эти браслеты глушили мою искру, сводя её до жалкого, едва тлеющего огонька где-то глубоко внутри, в самой сердцевине моего существа. Они ослабляли не только магию, но и тело, делая меня вялой, хилой, заставляя мышцы ныть от малейшего усилия, а мысли путаться, как в тумане. Иногда, проснувшись, я несколько минут лежала, просто собирая волю в кулак, чтобы сесть на кровати.

Но они ошиблись в расчетах. Их алхимики и рудокопы, при всей своей изощренности, не учли природу моей силы. Она была не просто магией, дарованной стихией. Она была самой тканью моей души, музыкой моей крови, ритмом моего дыхания. И никакой, даже самый совершенный сильгаард не мог заглушить её полностью.

Глубоко внутри, под слоями наведенной слабости и искусственной апатии, она жила. Тихая, но не сломленная, терпеливая и гибкая, как сама вода. Я чувствовала её, как чувствуют собственное сердце – не видя, но безоговорочно зная, что оно бьется. Иногда, в полной тишине, мне казалось, я слышала ее тихий, упрямый гул – песню, которую не могли заглушить.

Я была осторожна.

Сверхосторожна.

Никогда не показывала и намека на то, что могу хоть что-то. Ни единой искры, даже когда от отчаяния хотелось разнести эту стеклянную коробку в щепки. Ни одного неверного взгляда, который мог бы выдать сосредоточенность или усилие. Потому что я боялась одного – что они заподозрят неладное и заменят эти браслеты на другие, более совершенные. А с этими я уже научилась жить. Я научилась обходить их строгость, находить крошечные бреши в их подавлении, как учатся ходить в тяжелых наручниках – медленно, болезненно, срывая кожу в кровь. Я копила крохи силы, пряча их в самом нутре, как скупой рыцарь копит золото, не зная, на что его потратить, но веря, что день расплаты настанет.

«Их оковы сильны, – напоминала я себе каждое утро, глядя на свое бледное, искаженное отражение в идеально прозрачном стекле. – Но я сильнее.».

Перелом, тихий и невидимый, как и все в моей жизни, наступил в один из самых обычных дней. Я стояла под струями душа – в единственном святилище, в единственном месте в камере, где меня не видели всевидящие ока камер наблюдения, где я могла на несколько минут остаться наедине с собой и водой. Вода, теплая и живая, пела свою вечную, успокаивающую песню, смывая с кожи липкий налет одиночества. И в тот день, сквозь привычный, убаюкивающий шум, я услышала нечто иное.

Это был не звук, а вибрация, смысл, рожденный в самой сердцевине потока, шепот самой сущности воды.

«Скоро. Будет шанс. Чужестранец.»

Струи внезапно стали ледяными, обжигающе холодными, выбив из меня дыхание, а через мгновение снова стали теплыми, как ни в чем не бывало.

Послание было получено. Вода умолкла, вернувшись к своему монотонному журчанию.

Я вышла из душа, дрожа, но не от холода. В груди, в самой глубине, под гнетом браслетов и часов отчаяния, вспыхнул не тлеющий уголек, а яростное, яркое, почти болезненное пламя надежды. Оно обжигало изнутри.

Чужестранец. Шанс.

Я посмотрела на браслеты на своих запястьях. Да, они все еще были там, холодные и неумолимые. Но в тот миг, под взглядом изнутри, они показались мне не такими уж и прочными. Всего лишь металлом.

А я была тем, что было до металла, и что будет после.

Да, оковы сильны. Но я – сильнее.

И мое время приближается.

Глава 5. Праздник и Гром среди ясного неба

Я не помнил, как вернулся в свои покои. Ноги несли сами, обходя знакомые повороты лабиринта, а в ушах стояла оглушительная тишина – та, что наступила после встречи с её взглядом. Разум, обычно холодный и собранный, был смят в гармошку. Я рухнул в низкое кресло, обитое грубым, но мягким материалом песочного цвета – единственную уютную вещь в этих сияющих покоях, – и провел руками по лицу, словно пытаясь стереть отпечаток тех глаз.

Аквамарин. Чистейший, глубинный, словно вобравший в себя всю синь океанов и небес, о которых я лишь читал в свитках. И в этой синеве – ни капли безумия, злобы или покорности. Лишь изумление, стершаяся от времени боль и тот самый, беззвучный вопрос, который висел в воздухе и прожигал меня насквозь.

Что она сделала?

За что её, это хрупкое создание в просторной белой рубашке, заточили в идеальную, нерушимую клетку, посреди белой пустоты?

Была ли она опасной преступницей, уничтожившей целый город?

Ошибкой природы, порождением хаоса, которое нельзя уничтожить, а лишь запереть?

Или, может, секретным оружием, которое Совет боялся выпустить на волю?

Все версии казались одинаково правдоподобными и нелепыми. Но одно я чувствовал нутром, всем своим существом «неодаренного», привыкшего считывать истинные эмоции, а не магические вибрации: Совет и Лига её боялись. Так боятся только той силы, которую не могут понять, приручить или сломать. И эта мысль заставляла леденеть кровь.

Мои размышления грубо оборвал звонкий, многослойный смех, ворвавшийся в комнату вместе со светом из коридора. Дверь бесшумно отъехала, и в покои впорхнули, словно стайка тропических птиц, заливая пространство цветом и движением, три служанки. Их одежды – струящиеся шелка алого, изумрудного и сапфирового оттенков, расшитые сверкающей чешуей, – переливались ярче радуги, что возникает в солнечных лучах, пронзающих стены этого города.

– Ваша светлость! – защебетала одна, с волосами цвета расплавленной меди, заплетенными в сложную конструкцию, напоминающую корону. – Вы ещё не переоделись? Праздник в самом разгаре! Неужели наши скромные хоромы так утомили взор Посла великой Федерации Воздуха? – Её голос был сладким, как мед, но в глазах плясали озорные искорки.

Они окружили меня, их пальцы, легкие и уверенные, принялись стягивать с меня походный плащ и простую тунику. От них пахло цветущими кактусами, диковинными специями и чем-то терпким, электризующим воздух. Я попытался сохранить маску холодной невозмутимости, но они были настойчивы и… неестественно, нарочито веселы. Их смех был слишком громким, прикосновения – слишком частыми и смелыми для простых слуг, словно они исполняли хорошо отрепетированную роль гостеприимных хозяек.

Мне принесли одежду – не мою, а местную, праздничную. Широкие штаны из струящегося синего шелка, стянутые у лодыжек тонкими серебряными цепями, и свободную белую рубаху с длинными рукавами и замысловатой вышивкой серебряными нитями, изображавшей спиралевидные водовороты и летящих рыб. Ткань была невесомой и приятно холодила кожу. Девушки, смеясь и перебивая друг друга на странном, певучем наречии, помогли мне облачиться, их пальцы будто случайно, но с точностью ювелира скользили по моим плечам, спине и предплечьям. Я чувствовал себя марионеткой, которую наряжают для чужого, непонятного мне, но очень важного спектакля.

– Идемте, идемте! Все уже там и ждут появления звезды с небес! – схватив меня под руки, они почти насильно, но с обаятельными улыбками вывели из покоев и повели по залитым мягким светом коридорам, которые теперь, казалось, сами вели нас, меняя направление.

Зал празднеств оказался под открытым небом, под огромным куполом-небосводом Уникума. Воздух дрожал от музыки – странной, завораживающей, сотканной из переливчатого звона хрустальных пластин, шелеста ветра в миниатюрных висячих садах и низкого, бархатного гула, исходившего от самого города, будто он был живым органом. Повсюду кружились пары, их тела сливались в причудливом, плавном танце, который был одновременно страстным и невесомым, полным скользящих прикосновений и скрытых смыслов.

Меня немедленно втянули в этот водоворот. Кто-то вложил мне в руку тяжелый кубок из темного, почти черного стекла, наполненный дымящейся жидкостью цвета ночного неба. Я отпил – напиток обжег горло сладким, пряным огнем, а затем оставил после себя странную прохладу, словно глоток воздуха с заснеженных вершин. Вкус был одурманивающим, незнакомым и вызывал мгновенное легкое головокружение. Вокруг на летающих подносах подносили угощения: полупрозрачные фрукты, светящиеся изнутри нежным сиянием; лепестки огромных цветов, таявшие на языке, как утренний иней, и источавшие пьянящий аромат; хрустящие шарики, которые щекотали нёбо, лопаясь с легким хлопком, и обнажали взрыв вкуса тропических ягод.

И я… я отпустил вожжи. Позволил этому калейдоскопу звуков, красок, запахов и прикосновений унести себя. После долгих лет ледяной вежливости, скрытых угроз и взглядов, полных жалости или презрения, в Заоблачном Шпиле, эта искренняя, пусть и странная, радость была как бальзам на старые шрамы. Я смеялся, поднимал кубок с незнакомцами, чьи лица казались добрыми, кружился в танце с девушками, чьи глаза сияли, как отполированные самоцветы, а смех звенел чище хрустальных колокольчиков.

Я был пьян. Пьян этим местом, этой мнимой свободой, этим сладким забвением. На несколько часов я забыл о своей миссии, о Верховном Аэрии, о долге, о своем проклятии-благословении быть «тишиной».

И о девушке в стеклянной клетке.

Я забыл всё.

Пока мир не разорвался.

Это не был просто звук. Это был удар в самое основание реальности. Глухой, оглушающий грохот, от которого содрогнулся пол, задрожали стены и с небесного купола посыпались вниз, как слепые звезды, искры магического света. Хрустальные кубки заплясали на столах и попадали со звонким бряцанием, разливая дымящуюся жидкость. Музыка оборвалась на пронзительной ноте, сменившись оглушительной, давящей тишиной, а затем – первыми, прорывающимися сквозь шок, криками ужаса.