Аниса Август – Нити судьбы (страница 1)

Аниса Август

Нити судьбы

Глава 1

Мороз сковывал лес так, что даже тишина казалась твёрдой, будто её можно было расколоть ударом топора. Зимняя дорога, припорошённая свежим снегом, петляла между стволами вековых елей, и по ней, взметая снежные вихри, мчались сани. Полозья врезались в затвердевший наст, издавая сухой, трескучий звук, похожий на ломающиеся кости льда. Воздух был настолько колючим, что каждый вдох обжигал лёгкие, а пар от дыхания застывал в воздухе, превращаясь в крошечные кристаллы.

Лошади неслись что есть мочи. Их бока тяжело вздымались, из ноздрей валил густой пар, смешиваясь с морозным туманом. Гривы, покрытые инеем, топорщились, словно застывшие волны, а мышцы перекатывались под кожей в отчаянном усилии. Они чувствовали запах опасности — тот самый, что крался следом, сливаясь с темнотой леса.

Ямщик, закутанный в тяжёлый тулуп, низко наклонился вперёд, вцепившись в вожжи так, что побелели костяшки пальцев. Его лицо, обветренное и жёсткое, было искажено напряжением. Он то и дело выкрикивал короткие, резкие слова, подгоняя лошадей, щёлкал кнутом — не столько чтобы причинить боль, сколько чтобы поддержать в животных тот бешеный ритм, который сейчас был их единственным шансом. Меховая шапка сползла набок, открывая покрасневшие от ветра уши, но он не замечал холода — всё его внимание было приковано к дороге и к тому, что оставалось позади.

А позади, среди чёрных стволов деревьев, мелькали серые тени. Стая голодных волков преследовала сани. Их глаза светились в темноте, как угли, вспыхивающие в пепле. Они не выли — пока не выли. Это было страшнее всякого воя: молчаливое, расчётливое преследование. Волки бежали ровно, экономя силы, зная, что добыча не сможет мчаться вечно. Расстояние между ними и санями медленно, но верно сокращалось.

В самих санях сидели трое. Богато одетый молодой мужчина — на нём была соболиная шуба, расшитая серебряной нитью, а поверх неё накинут тяжёлый меховой плащ. Рядом с ним, вжавшись в угол и прижимая к груди младенца, сидела женщина-кормилица. Её лицо было бледным, почти серым от ужаса, а пальцы судорожно сжимали одеяльце ребёнка. Младенец, укутанный в несколько слоёв тёплой ткани, тихо всхлипывал, будто чувствуя напряжение взрослых.

Все ощущали дыхание неминуемой гибели за спиной. Это чувство было почти осязаемым — оно висело в воздухе, смешиваясь с запахом снега и лошадиного пота. Каждый понимал: если лошади устанут, если дорога станет непроходимой, если полозья застрянут в сугробе — тогда тишина леса наполнится совсем другим звуком: торжествующим воем стаи.

Дорога пошла под уклон, и сани рванулись вперёд ещё быстрее. Лошади, почувствовав уклон, на мгновение прибавили ходу, но тут же споткнулись о скрытый под снегом корень. Сани накренились, заскрежетали полозья, и кормилица вцепилась в борт, чтобы не вылететь. Младенец громко заплакал, и этот звук, резкий и пронзительный, словно подстегнул волков. Один из них, самый крупный, вырвался вперёд и метнулся к задним полозьям, щёлкнув зубами в опасной близости от деревянного борта.

Молодой мужчина резко выпрямился, его лицо исказилось решимостью.

— Гони! — рявкнул он ямщику, голос его прозвучал твёрдо, почти холодно, будто он уже принял какое-то страшное решение. — Гони что есть сил! Нам нужна фора!

Ямщик кивнул, не оборачиваясь, и снова щёлкнул кнутом. Лошади рванули вперёд, снег брызнул фонтаном, и на мгновение показалось, что волки потеряли след в вихре снежинок. Но уже через несколько секунд серые тени снова появились — теперь они шли параллельно дороге, выжидая удобный момент для броска.

Волки подбирались всё ближе. Ещё один хищник метнулся вперёд, прыгнув в сторону саней. Его когти царапнули деревянную обшивку, и кормилица закричала, закрывая младенца собой. Молодой мужчина выхватил из-за пояса револьвер, прицелился и выстрелил. Грохот выстрела разорвал морозную тишину, эхом прокатившись по лесу. Волк отпрянул, скуля, и стая на мгновение замерла, но лишь на мгновение — голод был сильнее страха.

— Стой! — рявкнул молодой мужчина, когда впереди показалось огромное, вековое дерево с раскидистыми ветвями. — Стой, живо!

Ямщик дёрнул вожжи, сани занесло на скользкой дороге, они резко остановились, подняв облако снега. Молодой мужчина не стал ждать, пока всё утихнет. Он выскочил из саней, схватил младенца вместе с одеяльцем и побежал к дереву. Его движения были резкими, почти механическими, будто он отключил все чувства, оставив только холодную решимость. Добежав до ствола, он закутал младенца в свою шубу — ту самую, соболиную, расшитую серебром, — и, цепляясь за выступающие корни и сучья, начал подниматься. Он привязывал ребёнка к толстой ветке как можно выше, используя ремни от своей одежды, затягивая узлы так крепко, как только мог.

Кормилица, увидев это, закричала:

— Нет! Не оставляйте её! Мы должны быть вместе!

Но молодой мужчина уже спускался вниз, его лицо было каменным, лишённым всяких эмоций.

— Так у неё будет шанс, — коротко бросил он, не глядя на неё, и бросился обратно к саням.

Когда он вернулся, волки уже окружили повозку плотным кольцом. Их глаза горели в темноте, а зубы щёлкали в опасной близости. Молодой мужчина сделал ещё два выстрела, и стая отпрянула, но не отступила — они лишь отступили на несколько шагов, выжидая. Он запрыгнул в сани, схватил вожжи из рук оцепеневшего ямщика и рявкнул:

— Вперёд! Что есть сил!

Лошади рванули с места, сани снова помчались по заснеженной дороге, оставляя за собой вихрь снега и крики кормилицы. Но все в повозке понимали: уйти от погони не получится. Стая снова взяла след, и теперь их бег был не спасением, а лишь отсрочкой неизбежного.

Лес становился гуще, ветви елей нависали над дорогой, царапая воздух своими чёрными лапами. Тени сливались в сплошную стену, и только лунный свет, пробиваясь сквозь редкие просветы, выхватывал из темноты то сверкающий бок лошади, то снежную пыль, взлетающую из‑под полозьев, то очередной серый силуэт, мелькающий среди деревьев.

Молодой мужчина сидел прямо, сжимая револьвер с оставшимися патронами так крепко, что пальцы побелели. Его взгляд был устремлён вперёд, но в глубине глаз читалось горькое понимание: он сделал всё, что мог. Теперь оставалось лишь надеяться, что его жертва не будет напрасной, и что где‑то высоко, среди ветвей старого дерева, младенец, укутанный в соболиную шубу, останется в безопасности.

Глава 2

Снег лежал повсюду — на ветвях, на пнях, на поваленных стволах, — будто лес накрыли тяжёлым белым покрывалом, глушившим все звуки. После метели тишина стояла такая звенящая, что даже собственное дыхание казалось Аким слишком громким, нарушающим древний покой заснеженного царства. Следы зверей занесло, и охотник уже несколько часов бродил по лесу, надеясь хоть на зайца, хоть на глухаря, но удача отвернулась от него. Руки в грубых рукавицах ныли от холода, ноги вязли в сугробах, а в груди разрасталась привычная, но оттого не менее горькая усталость.

Аким остановился, оперся на посох и тяжело выдохнул. Пар взвился перед лицом и тут же растаял в ледяном воздухе. Он огляделся: деревья стояли неподвижно, словно стражи, укутанные в снежные плащи; небо было серым, низким, будто давило на плечи. Пора было возвращаться. Добычи не будет. Он уже развернулся, чтобы пойти по своим же следам обратно, как вдруг тишину прорезал звук, от которого у него похолодело внутри. Это был детский плач — тонкий, дрожащий, едва слышный сквозь снежный покров. Аким замер, вглядываясь в белизну, и прислушался. Сердце забилось чаще, но он тут же осадил себя: не может быть. Откуда в диком лесу взяться младенцу? Скорее всего, это ветер воет в расщелинах старых елей, или белка царапнула кору, или… или ему просто померещилось от усталости и холода.

Но крик повторился — на этот раз чуть громче, пронзительнее, полный отчаяния и холода. Аким вздрогнул. Это не ветер. Не зверь. Это точно был человеческий голос — голос ребёнка.

«Леший куражится», — пронеслось у него в голове, и по спине пробежал неприятный холодок. Старики в деревне шептались, что лесной хозяин иногда морочит охотников, заманивает в глушь, сбивает с тропы. Может, и сейчас это какая-то хитрая уловка, чтобы заставить его бродить по лесу до темноты, пока силы совсем не иссякнут. Но крик прозвучал снова — и в нём было столько беспомощности, столько настоящего страдания, что суеверный страх отступил перед чем-то более сильным: перед состраданием.

Аким двинулся на звук, осторожно ступая, раздвигая тяжёлые, опущенные книзу ветви. Снег осыпался с них белыми хлопьями, падая Акиму за воротник, но он не замечал холода. Он шёл всё дальше, прислушиваясь, стараясь не потерять направление. И вдруг среди белизны мелькнуло что-то тёмное, неестественно выделявшееся на фоне снега.

Подойдя ближе, он увидел высокое дерево — старый, могучий кедр с толстым стволом и крепкими ветвями. К одной из них, на высоте человеческого роста, был привязан свёрток. Аким подошёл вплотную, поднял голову и замер. Это была меховая шуба, туго скрученная и закреплённая поясом так, чтобы не упасть. И из этого свёртка доносился слабый, но отчётливый плач.

Сердце Акима сжалось. Он не верил своим глазам. Кто мог оставить ребёнка здесь, в глухом лесу, посреди зимы? Это было не просто жестоко — это было бессмысленно, чудовищно. Но раздумывать было некогда: малыш явно замёрз, его дыхание было прерывистым, а крик — всё слабее.