Аньес Мартен-Люган – Мне надо кое в чем тебе признаться… (страница 13)
— Как вы после вчерашней ночи?
Обращались именно ко мне, вне всяких сомнений, в кабине лифта была только одна пара ног помимо моей. Подняв голову, я поняла, что за мной наблюдает мужчина с осунувшимся лицом.
— Вы меня не помните? Зал ожидания, прошлая ночь?
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, кто он такой. Муж женщины, вместе с которой Ксавье попал в аварию.
— Да, припоминаю.
Я вытерла щеки резким движением. Мы уставились друг на друга и, не шевелясь, дожидались, пока откроются двери лифта. Я должна была заговорить с ним, узнать, как его жена, но была не способна на это, слишком боялась того, что могу услышать, боялась его реакции. К тому же напряженное лицо, стиснутые челюсти, гневный взгляд не располагали к беседе. Тем более что я опасалась того, что могла от него узнать, ведь мне придется сообщить это Ксавье. Его молчание красноречиво свидетельствовало о том, что ему хочется разговаривать не больше, чем мне. Когда лифт остановился, мы оба не двинулись с места, это была война нервов. Я ее вот-вот проиграю, внутренне я уже сдалась, а глаза опять затуманились. Столько переживаний, столько вопросов и страхов толпились в мозгу, в сердце. Я так устала. Слезинка оторвалась от ресницы и скатилась по щеке. Мужчина проследил за ней. У меня даже не было сил стереть ее. Он рукой указал на открытую дверь и сделал шаг в сторону, предлагая мне пройти.
— Прошу вас.
Не знаю, что заставило меня реагировать именно так, но я бросилась бежать, подальше от этого мужчины, который не мог не желать нам зла. И я хотела попасть домой быстрее, как можно быстрее.
Начало вечера я посвятила детям, они были самым важным за пределами больницы. Многочисленные телефонные звонки я игнорировала. После. Разберусь со всем позже. Я сделала что могла, чтобы успокоить сына и дочку простыми словами, пообещать, что Ксавье обязательно выкарабкается, и заодно подготовить к тому, что выздоровление будет долгим, — они не должны ждать, что со дня на день увидят своего папу, причем таким, каким они его знают.
Этот вопрос я не прекращала себе задавать после ухода из больницы. Быть может, наша жизнь рухнула навсегда? Войдет ли она когда-нибудь в прежнюю колею? Какое это странное понятие — до и после. Есть жизнь до аварии и жизнь после, а между ними непроницаемая стена. Да, безусловно, несчастье случилось совсем недавно, и мы не успели задуматься, трезво оценить ситуацию, но я все равно догадывалась, что вчера мы утратили нечто суперважное, хотя и не могла однозначно сформулировать, что именно. Все оставалось размытым, неопределенным. Ни одного прогноза на будущее. Ни единой надежды. Вообще ничего. Пустота. Отныне нашу жизнь, наш дом накрыла тень. Мне страшно, но я обязана загнать этот страх в разумные рамки, заглушить его, отодвинуть подальше, нельзя позволить ему поглотить меня.
Я сидела с Пенелопой и Титуаном, пока они не заснули. Старшая, которую давно уже не нужно было укладывать, попросила, чтобы я полежала с ней в кровати, обняв. Она вдруг стала маленькой хрупкой девочкой, которая больше не изображала из себя подростка.
— Я хочу к папе, мамочка…
— Знаю, моя милая, но придется еще немного подождать… он очень устал…
— Так нечестно…
— Согласна. А хочешь написать ему письмо? Я отнесу.
— Титуан может что-нибудь нарисовать, я ему помогу.
— Отличная идея, а теперь спи.
Полчаса спустя я была одна в гостиной, точнее, не совсем одна, Месье бесшумно следовал за мной по пятам — охранял. Я свалилась на диван с телефоном в руке, Мадемуазель прыгнула мне на колени. Нужно было всех обзвонить: отца, Кармен и Идриса. Поделиться новостями, рассказать, что все идет как надо, в общем, хоть немного развеять их страхи. А завтра все повторится сначала.
На следующий день я подошла к палате 423 только после обеда. Тяжело было оставлять опечаленных и растерянных детей. Хорошо, что есть Кармен и их можно доверить ей, уж она-то точно найдет тысячу способов отвлечь ребят от горестных мыслей. Ксавье вроде бы спал, я тихонечко села рядом с кроватью, но побоялась к нему прикоснуться из опасения разбудить, хоть и сгорала от желания сделать это. Я попеременно смотрела то на его изуродованное лицо, то на уцелевшую в аварии руку. Я не разрешила себе схватить ее, поднести к щеке, ощутить его тепло, передать ему свое, и пусть наши тела соприкоснутся хотя бы таким образом.
— Ава, это ты?
— Да, я здесь, — быстро ответила я и наклонилась к нему.
Он приподнял и опустил веки, снова приподнял, и его не более живой, чем вчера, взгляд застыл на мне.
— Как ты себя чувствуешь?
— Не знаю, — простонал он.
— Дети прислали тебе письмо. Они скучают по тебе, им хочется побыть с тобой, ты же понимаешь…
— Не надо приходить, никого не хочу видеть, — заволновался он.
Боль исказила его лицо.
— Я знаю, — успокоила я. — Не переживай ни о чем, я занимаюсь всем, детьми, твоей лечебницей, все под контролем.
Он опустил ресницы. Ему с большим трудом удалось вздохнуть глубоко, по крайней мере настолько глубоко, насколько это было возможно в его состоянии.
— Расскажи мне о них.
Я придумывала сказки, сочиняла что-то насчет того, что они не падают духом, а он молча слушал меня. Или не слушал. На их записки и рисунки он почти не среагировал. Потом он задремал, а я осторожно гладила его руку и отдыхала от вранья, стараясь извлечь из глубин своего организма оставшуюся на донышке энергию, чтобы еще раз выступить в роли сильной женщины, когда он проснется. Если мне удавалось оторваться от него, перестать изучать его несчастное тело в мельчайших подробностях, я принималась прилежно рассматривать палату: стены некогда белые, но теперь пожелтевшие, выгоревшие, не открывающиеся большие окна, выходящие на парковку, всегда закрытые жалюзи, которые лишали малейшей возможности глотнуть свежего воздуха. А еще возле него и над кроватью болтались все эти трубки, пакеты с лекарствами, проводки, чье назначение не было мне известно, — они меня пугали и возвращали к реальности. Чтобы отвлечься от этого зрелища, я все глубже втискивалась в мерзкое кресло из потрескавшейся искусственной кожи коричневого цвета. Его достоинством, впрочем, было удобство, плюс оно напоминало мне, что я нуждаюсь в сне. До самого вечера Ксавье лишь изредка и не полностью выныривал из своего тумана, бормотал несколько едва понятных слов, а когда я собралась уходить, он еще раз спросил меня, как дела у той женщины. Я мысленно прокляла лифт, когда он открылся на третьем этаже и в дверях вырос вчерашний мужчина. Его наша встреча обрадовала не больше, он раздраженно закатил глаза и устало покачал головой, но все же вошел в кабину.
— Добрый вечер, — буркнул он.
— Добрый вечер, — так же ответила я.
Как и вчера, когда пора было выходить, он пропустил меня вперед. И, как и вчера, я убежала.
Войдя в дом, я учуяла восхитительный аромат готовящейся еды: Кармен стояла у плиты вместе с Пенелопой и Титуаном. Их смех вызвал у меня прилив радости, на которую я давно уже не рассчитывала. Я воспользовалась восторженными прыжками Месье, чтобы взять себя в руки. Пес был не таким веселым, как обычно, но все же обрадовался, хотя подозрительно принюхивался. Запах больницы пропитал мою одежду, и это ему не нравилось. Как и мне. Я приоткрыла дверь на кухню, оперлась о притолоку и сама удивилась тому, что заулыбалась открывшейся картине. Кухня походила на поле битвы, все было разбросано, царил жуткий кавардак, но в ней была жизнь и детский восторг. Мои дети развлекались, опять стали беззаботными, позабыли о случившемся, и это было правильно. Они не заслуживали той катастрофы, которая свалилась на нашу семью.
— Мама! — закричал Титуан и бросился мне на шею.
— Ух ты, да у вас тут настоящий праздник!
Пенелопа присоединилась к нам, и я крепко обняла обоих детей. Поймав растроганный взгляд Кармен, я беззвучно, одними губами произнесла «спасибо».
За ужином я описала им в общих чертах состояние Ксавье, не вдаваясь в подробности, а вот наслаждение, с которым он изучал их послания, изобразила самыми яркими красками. Тут я проявила настоящий дар вранья. Титуан был горд, узнав, что его рисунок повесили на стену в палате отца, а Пенелопа разрумянилась от удовольствия, когда я сказала, что он положил письмо рядом с подушкой, чтобы снова и снова его перечитывать. Кармен, естественно оставшаяся на ужин, потому что у меня не было желания попросить ее уйти — мы так нуждались в ее солнечном сиянии, — силилась разгадать мои недомолвки. Она ждала, пока я отводила детей в спальню. Я с наслаждением следила за процессом чистки зубов, как если бы это был лучший момент дня, затем почитала Титуану — как давно я этого не делала, — а Пенелопа оставалась рядом, держа младшего брата за руку. Потом она терпеливо, не засыпая, дожидалась в своей кровати, пока он уснет. Позже я зашла к ней в спальню. Она лежала, закутавшись в одеяло, и улыбалась мне.
— Я побуду с тобой, — предложила я.
— Нет, мама, иди к Кармен, я сама усну, даю слово.
Я села рядом с ней, разгладила простыню, провела ладонью по ее щеке.
— Ты к нему завтра пойдешь?
— Да, милая, не хочу, чтобы он долго оставался один. Я расскажу ему, как мы провели вечер, он порадуется.