Аньес Мартен-Люган – Мне надо кое в чем тебе признаться… (страница 10)

Любимый мой, почему я никогда не говорила тебе этих слов — «любимый мой»? У меня нет ответа, но теперь пора начать их произносить. Я нутром ощущаю точность этих слов — их заслуживаешь ты и только ты. Любимый мой, сражайся, бейся изо всех сил. Я здесь, рядом с тобой, я целую тебя, держу за руку, сжимаю ее так сильно, как только могу. Вспомни наши любовные клятвы, вспомни наших детей. Я не хочу тебя потерять, я не могу тебя потерять. Я ничто без тебя. Представь себе, как много всего нам еще остается прожить вместе…

Появление Кармен, протянувшей мне картонный стаканчик с кофе — к которому я не притронулась, оставив на соседнем стуле, — помогло справиться с подстерегающим меня безумием. С каждым убегающим мгновением внутри что-то умирало. Кармен укутала меня в большой шарф, но я ничуть не согрелась. Она села рядом, взяла в свою руку обе мои ладони, которые лежали, скрюченные, у меня на коленях, и не произнесла ни слова, уважая мое молчание.

Что до меня, открой я рот, я тут же рухнула бы…

Я регулярно смотрела на часы — они висели напротив, на дальней стене, — и проверяла, сколько я уже жду, но все равно потеряла счет времени. Оно растягивалось, расплывалось и переставало существовать. Постукивание стрелок было, наверное, совсем тихим, едва угадывалось. Тем не менее мозг отчетливо различал слабые щелчки, отсчитывающие секунды. Они эхом отдавались в черепе, и я непрерывно слышала их. Часы, которые составили мне немного странную компанию, нашептывая свое тик-так, показывали, что уже перевалило за полночь, однако их информация была лишена для меня малейшего смысла. С тем же успехом могло быть два или три часа ночи. Я молилась богу, в которого вдруг поверила. О Ксавье ничего не сообщали. Кармен регулярно справлялась у стойки вместо меня, и я слышала, как всякий раз ей отвечают: «Вас проинформируют, как только будет что-то новое». Слыша это, я ощущала, как мои зубы впиваются изнутри в щеки, чтобы не дать вырваться крику, не завопить — разве можно так долго тянуть. Я была наглухо закрыта для окружающей действительности, и беды тех, кто посреди ночи обращается в отделение скорой помощи, для меня не существовали. Я, конечно, видела этих людей; мой взгляд, наверняка ничего не выражающий, останавливался на них; я знала, что им плохо, больно, трудно — по ночам в такое отделение без крайней нужды не приходят. Быть может, я чудовище, но я ничего не чувствовала. Разве что безразличие. Все, кто сидел рядом со мной, могли сдохнуть, меня это не касалось, мои мысли занимал только мой любимый, терзаемый болью. Я перестала быть собой и осознавала это.

Громкие голоса вырвали меня из мучительного оцепенения. В зал ворвался мужчина, который вел себя как буйнопомешанный, беспрерывно спрашивал, где его жена, требовал немедленно проводить к ней или хотя бы сообщить, в каком она состоянии. Да, его поведение было гораздо грубее моего, но по сути мало чем отличалось, примерно так же реагировала и я, когда пришла сюда. Появился доктор, который выходил ко мне не так давно, и я едва не вскочила с места, но он обратился не ко мне. Все снова рассыпалось. Я опять переместилась в другой мир, туда, где все вращалось вокруг Ксавье.

Пятнадцать минут спустя, а может, гораздо позже или раньше, мужской голос пробормотал: «Добрый вечер», — на что и я, и Кармен автоматически ответили. Но я все же выплыла из своих мыслей, чтобы понять, с кем здороваюсь. Увиденное показалось мне абсолютно несуразным. Мужчина в безупречном, хотя и слегка помятом смокинге, с криво болтающимся на шее развязавшимся галстуком-бабочкой со всего размаха швырнул черное пальто на первый попавшийся стул и принялся расхаживать, свирепо ероша волосы. Забыв о своем невменяемом состоянии, я обменялась с Кармен озадаченными взглядами. В другой ситуации я бы ему посочувствовала, поскольку было очевидно, что его гложет страх, но сейчас собственные ужас и гнев не давали мне обращать внимание на кого-то еще. Тем не менее я сдерживалась, хотя никто не представлял себе, чего это мне стоило, а он выставлял свои эмоции напоказ, демонстрировал всем свою тревогу, не задумываясь о том, как это может подействовать на других. Если он продолжит, то заразит и меня. А я не могла позволить себе сорваться, еще чуть-чуть, и никто и ничто меня не удержит, я начну крушить все вокруг. Стоит лишь панике, сдерживаемой из последних сил, вырваться наружу, и я буду рассыпать удары направо и налево, орать так, что весь этаж оглохнет.

— Извините, месье, не могли бы вы не метаться, как лев в клетке? Я очень вас прошу.

Собственная способность нормально и даже вежливо разговаривать удивила меня, настолько она не соответствовала моему душевному состоянию. Я больше себя не узнавала, во всяком случае, не узнавала ту, кем я стала за этот последний отрезок ночи. Мужчина застыл на месте: похоже, только тут до него дошло, что он не один. Его глаза остановились на мне, они были такими же черными и ввалившимися, как мои. Горевший в них звериный огонь поразил меня, поскольку я догадалась, что такой же огонь горит и в моих. Он был моим зеркалом. А мы с ним — двумя ранеными животными. Вот кем мы оба были.

— Извините, мне сложно себя контролировать.

— Я понимаю… но тут у нас у всех нервы на пределе…

Он поднял руки вверх, показывая, что сдается, и сел в кресло, стоявшее за его спиной, прямо напротив меня. У него дергались ноги, он не мог усидеть на месте. Как и замолчать, впрочем.

— Вы здесь уже давно? — спросил он.

— Понятия не имею… Может, три, может, четыре часа, я перестала следить. Жду сведений о муже, он в операционной.

Зачем я ему это рассказываю? Наверное, проще делиться с посторонним человеком, столь же напуганным, как и я? Или чужая беда притягивает твою собственную?

— Сопереживаю и ему, и вам… Мою жену тоже сейчас оперируют… Она ехала на велосипеде, и ее сбил мотоциклист.

Сидящая рядом со мной Кармен напряглась. Меня замутило.

— Черт побери! — подхватился он. — Если я до него доберусь…

Его налитые кровью глаза гипнотизировали и пугали меня, он мечтал уничтожить того, чьей жертвой стала его жена, и был готов на все. Но тут он заподозрил, что зашел слишком далеко, и сел так же быстро, как вскочил.

— Простите меня, что-то я забываю о правилах приличия.

— Да пожалуйста, — с трудом выдавила я, борясь с очередным приступом тошноты и заставляя себя дышать спокойно и размеренно.

— А вы? Ну то есть… ваш муж, что с ним?

— Он…

Кармен ткнула меня локтем в бок, но это меня не остановило. Мной завладело непреодолимое желание защитить Ксавье.

— Он был на мотоцикле, хотел объехать велосипедиста и угодил под колеса автомобиля.

По мере того как информация пробивалась к его сознанию, мужчина распрямлял спину.

— Это такая неудачная шутка? — пробормотал он.

Наши удрученные и одновременно возмущенные взгляды встретились. Мы бросали друг другу вызов, несмотря на то, что в некотором смысле разделяли одну и ту же боль. Уставившись на него в упор, я откинулась назад и оперлась затылком о стенку за спиной. Я была в смятении. Силу мне придавали лишь моя слабость и мои муки.

— Мы с вами по одну сторону баррикад, — примирительно возразила я.

В коридоре произнесли мою фамилию. Сигнал окончания этого вневременного куска жизни, подвешенного в ирреальном измерении. Очень грубый сигнал, как я вдруг поняла. Я поднялась и двинулась в направлении позвавшего меня голоса. Перед тем как выйти из комнаты, я обратилась к мужчине в последний раз:

— Надеюсь, ваша жена выберется без особых последствий.

Он резко вскочил, подошел ко мне и испепелил взглядом.

— Хотел бы я вести себя как отзывчивый человек, но это выше моих сил… Поэтому я не сумею пожелать, чтобы ваш муж выкарабкался невредимым.

Кармен потянула меня за руку.

— Оставь этого типа вместе с его ненавистью.

— Я его понимаю, возможно, я бы реагировала так же, — ответила я.

Агрессивность этого человека не трогала меня. На самом деле мне было на нее плевать.

Я забыла наш обмен репликами, этого мужчину и его жену, как только увидела ожидающего меня в коридоре врача. Кармен меня поддерживала, напрягая руки все сильнее по мере того, как сокращалось расстояние между нами и врачом и приближались те новости, которых я так ждала, но при этом так боялась.

— Операция прошла успешно…

Я пошатнулась. Ксавье жив. Жив. Его сердце бьется. Он жив. Я не потеряю его. Он услышал мою мольбу. Мое чувство нельзя было назвать облегчением, оно было гораздо глубже. Мощнее, разрушительнее, оно сметало все остальные. Теперь, когда я узнала, что он живет, я могла бы свалиться, уснуть, исчезнуть.

— Он в послеоперационной палате. Он слаб, даже очень слаб, потерял много крови. И до конца еще очень далеко. Мы поговорим об этом подробнее завтра.

— Вы пустите меня к нему?

— Нет, не этой ночью. Завтра. А пока идите поспите. Вы все равно ничего не можете сделать.

— Я очень вас прошу… Позвольте мне, я только немного постою в дверях… просто чтобы он знал…

— Простите, но нет.

Колени у меня подогнулись, и Кармен в очередной раз не дала мне упасть.

Обратная дорога прошла в соборной тишине. Я быстро теряла силы, но мне было необходимо продержаться до тех пор, пока я не останусь одна. Я отперла дверь дома и наткнулась на растянувшегося у порога Месье, очень спокойного, абсолютно спокойного, слишком спокойного. Он лениво постучал хвостом по плиткам пола, потянулся мордой к моей руке и мягко лизнул ее. Я ласково потрепала его по загривку. Шестое чувство нашего пса немного ободрило меня, я двинулась навстречу вышедшему в прихожую отцу и, не дав ему заговорить, спросила: