Ани Марика – Непокорная для тирана (страница 24)

В общем, здравый смысл перевешивает трусость, и я бодро выхожу из машины. Прохожу мимо улыбчивого консьержа, уточняю, дома ли мужчина, получаю кивок и воодушевленно ускоряюсь. Вот он, знак. Валиев дома. Не поехал куда-нибудь в злачные места отмечать или как он там проводит вечера после работы.

Шестнадцатый этаж. Знакомая дверь. Звонок.

Моя улыбка сползает с лица, словно краски с холста. Потому что дверь мне открывает губастая Оксаночка.

— Вам чем-то помочь? — щебечет сладко, осматривая мой наглухо закрытый плащ. Делает вид, что не помнит. Отличная, наверное, тактика.

Я слышу голос Валиева. Такой же грозный, грубый, отрывистый. И ещё голоса: женский, мужской. Он не просто с Оксаной. Он с друзьями.

— Мне нужно поговорить с Валиевым, — заторможено отвечаю. Каждое слово горло царапает.

— Саид сейчас очень занят. К тому же у нас гости. Вы скажите мне, я передам, и он с вами обязательно свяжется, — продолжает улыбаться блондинка. Это её «у нас» лезвием проносится по коже. Но я держу лицо, даже губы тяну в дежурной улыбке.

— Передайте ему это, — достаю конверт и протягиваю. У меня пальцы дрожат. И, скорее всего, я очень жалко выгляжу. Плевать.

— Обязательно. Хорошего вечера.

Смяв крафтовую бумагу, Оксана громыхает дверью перед моим носом. Я не сразу ухожу. Ещё стою пару секунд перед закрытой дверью. Осмысливаю случившееся.

— Саид! — радостно визжит блондинка.

Так громко, что в подъезде слышно. И я представляю, что он её обнимает или подхватывает. Как меня когда-то… Три недели назад, примерно. Пячусь до самой лестницы. Разворачиваюсь и бегу. Не жду лифта. По ступенькам перепрыгиваю. С шестнадцатого этажа на каблуках. Ничего не замечаю, кроме боли, что сердце сжигает в ледяном огне.

Останавливаюсь лишь для того, чтобы стянуть чёртову футболку. Она душит, кожу раздражает и колет. Я бы и бельё сняла, если бы была возможность. Закрыв полуголое тело плащом, на узел завязываю пояс на животе, снова бегу.

— Уже уходите? — от доброжелательного вопроса вздрагиваю. Роняю несчастную футболку и, кивнув, выскакиваю на улицу.

С визгом выезжаю на большую дорогу. Давлю на газ остервенело. Не знаю, куда еду. Просто еду.

Домой не хочу. Там Кирилл. И я прекрасно знаю, что он скажет… Мою самую любимую фразу: «А я говорил!».

Останавливаюсь на светофоре и жмурюсь, смаргивая слёзы. Набираю Нику и ставлю на громкость.

— Привет, — мгновенно отвечает лучшая подруга.

— Можно перекантоваться в твоей старой квартирке. Ты её ещё не продала ведь? — очень стараюсь звучать бодро.

— Да, конечно, что-то случилось? Ты не поехала к Саиду?

— Ничего не случилось. Кирилл так и не съехал. Мне просто хочется побыть одной. Я в понедельник утром приберусь и уеду.

— Езжай, конечно. Ключи-то у тебя запасные есть, — соглашается Ника, — Ты поругалась с Саидом?

— Нет, не ругалась. Я… я не хочу о нём сейчас говорить.

— Ты в порядке, Крис? — тихо спрашивает подруга.

— Хочется напиться, — признаюсь, вновь давя на газ.

— Мне иногда тоже. Но теперь тебе нельзя!

— Аптек по городу полно. До восьми недель можно и в домашних условиях решить вопрос, — злобно усмехаюсь. — Одна таблетка избавит от любых запретов.

— Ты ведь не сделаешь этого? — испуганно восклицает Ника.

— Не волнуйся, мамочка. Мне уже не девятнадцать. И я совершенно точно не завишу от мудака.

— Давай я приеду, чаю попьём с вкусняшками. Жасмин тут пахлаву испекла и призналась, что ты её полюбила.

— Врёт цветочек полевой. Я полюбила другую пахлаву. Там соседка тридцать лет пекла для наны, — фыркаю злобно. Последние недели я к Жасмин симпатией прониклась. Но сейчас бесит. Опять!

— Ага-ага, её бабушка раньше пекла и девушку научила. Что скажешь? Чай с пахлавой и обсудим этих мужиков-козлов? — спрашивает опять подруга, вскрикивает и, отведя трубку, оправдывается перед мужем: — Ты не козёл. А Валиев вполне возможно, что да.

Меня истеричный смех пробирает. Хохочу, даже не слышу взволнованного вопроса. Заворачиваю в знакомый двор и паркуюсь.

— Спасибо, Ник, но я вправду одной хочу побыть. Тем более ты не сможешь спокойно сидеть и моё нытьё выслушивать. Будешь за Марата волноваться. И Асланов твой названивать начнёт или с тобой припрётся, поздно ведь уже, район маргинальный, — глаза закатываю, прекрасно помню, как его не устраивала Никина квартира в прошлом.

— Ну ладно. Только, пожалуйста, не совершай глупостей. Вместе вырастим моего крестника или крестницу.

— Угу, угу. Всё, пока, до понедельника! Если Кир будет искать, не говори, где я. Пусть валит к себе. Целую, мамочка, — бурчу, желая поскорее закончить разговор.

— Люблю тебя, — выдыхает подруга.

Отключаю связь и, подхватив сумку, забегаю в круглосуточный магазинчик, находящийся в углу дома. Набираю разной еды. Сладкого, солёного. Просто сметаю всё, что приглянулось с полок. И с двумя полными пакетами всякого несочетаемого поднимаюсь в своё временное убежище.

Однокомнатная, совершенно холодная квартира встречает меня звенящей тишиной и чистотой. Явно Ника со своей любовью к уборке прошлась и по этой жилплощади. Вроде бы не живёт, чего убираться?

Скидываю дурацкие туфли на каблуках, на вешалку летит плащ. А я с пакетами плетусь на кухню. Запихиваю всё скоропортящееся в холодильник, предварительно включив его. И на этом силы меня покидают.

Потому что я добираюсь до кровати, падаю лицом в подушки. Отмечаю, что и бельё постельное свежее, вкусно пахнущее цветочным кондиционером. И лежу так, не двигаясь, почти полтора часа. Не плачу, нет. Просто лежу. И даже мысли никакие не раздражают черепную коробку. Наверное, у меня депрессия. Или апатия. Или разочарование так проявляется.

Из полного ступора и амёбного состояния меня выводит громкая трель дверного звонка. Не открываю. Потому что чужая квартира. Потому что я в одном лифчике и юбке. Потому что никто, кроме Ники, не знает, что в дома кто-то есть. А у подруги ключи имеются, открыла бы давно. Потому что встать не могу. И не хочу. Общаться с кем-то не хочу. И никого видеть не хочу.

Только нарушитель спокойствия уходить тоже не планирует. Жмёт чертову кнопку звонка до упора. А она ещё старая, советская, громкая.

Подушкой голову закрываю. Желая пришедшему провалиться сквозь землю прямо в ад и чтобы ему этот звонок в задницу запихнули.

Звон, наконец, затихает. Облегченно выдохнув, высовываю голову. И вздрагиваю от знакомого голоса.

— Если через десять секунд не откроешь дверь — выломаю! — прилетает угроза, и деревянное полотно оглушает удар.

Глава 26

Кристина

— Убью Нику! — рычу себе под нос. — Сразу после того, как убью Саида.

Дохожу до коридора, но прогнать мерзавца не успеваю. Очередной оглушающий удар просто ломает хлипкий замок, и прямо перед моим носом дверь, широко распахнувшись, бьётся об стену.

Мы оба замираем на пару мгновений. Его жадный взгляд скользит по моему полуголому телу. Острый кадык дёргается. Да, я не успела накинуть хоть что-нибудь. А бюстгальтер, портупея и коротенькая юбка очень провокационно смотрятся. Так и планировалось, пока он всё не испортил. Теперь же мне от самой себя противно.

Дёргаю с вешалки какую-то Никину кофту, но не успеваю прикрыться. Саид в два шага преодолевает расстояние и одной рукой подхватывает за талию. Прижав к своему торсу, несёт. Упираюсь ладонями в плечо, от возмущения и шока потеряв все умные мысли.

Сначала в комнату заходит, осматривает быстрым взглядом. Потом на кухне шарит. Ставит меня возле стола, заглядывает в пустое мусорное ведро. В полные пакеты заглядывает, чек из магазина находит и смотрит. Обойдя меня, в санузел заглядывает. И даже на балкон выходит.

— Если ты ищешь моего любовника, то не трать силы, — равнодушно замечаю, когда этот мужчина возвращается. Идёт, набычившись, злой как сто чертей. Руки в кулаки сжимает. Дышит тяжело. Я зачем-то прикрываю живот, и он этот жест замечает.

Саид зарывается в волосы. Жёстко, немного болезненно. И, притянув к себе, в губы целует. Мычу. Мотаю головой и бью по груди, плечам, лицу. Даже ногтями по коже хорошенько так прикладываюсь. Валиев терпит. Просто удерживает, обнимает и целует. Дыханием согревает. Обеими ладонями удерживает моё лицо, заставляя смотреть на него.

— Проваливай! — рявкаю, как только слегка отстраняется.

— Ты ведь не успела совершить глупости? — спрашивает тихо так, чуть хрипло.

— Самую большую глупость я уже совершила, когда тебя встретила! — огрызаюсь, упираясь кулаками в грудь.

— Скажи мне, малышка. Просто скажи, что ты ничего не принимала, — опять спрашивает.

— Желаемое за действительное только приняла! — рявкаю разозлённо и бью по груди.

Мужчина заметно расслабляется и отпускает. Его руки оглаживают шею, пальцы протискиваются между ремнями, слегка тянут их.

— Пиздец ты красивая, куколка. Как я и представлял, в этих ремнях, — он поддевает лямку бюстгальтера и улыбается.

— Ты охренел в конец? — отталкиваю, ударяя по груди, Саид на шаг отступает. — Ворвался в чужую квартиру, провёл обыск. Иди к Оксаночке своей губастой и её лапай. Между нами давно всё кончено!

— Между нами всё только начинается, куколка, — хмыкает он и опять зажимает. Пячусь, скрещивая руки на груди. — Оксаночка губастая на хуй пойдёт семечки у дороги продавать.

— Вот и ты вместе с ней иди! А меня оставь в покое! Мне от тебя ничего не нужно!