Анго Сакагути – Гудбай (сборник рассказов) (страница 7)

Но мужчина действительно не мог понять обоснованность подобных упреков. Просто потому, что он не знал, что из себя представляет эта самая столичная жизнь. Даже не мог предположить. Ему не приходило в голову, что той жизни, что он ведет, тому счастью, что испытывает, может не хватать чего-то еще. Его ставили в тупик постоянные недовольство и сетования женщины, и он продолжал мучиться из-за ее раздражительности, так как не понимал, как можно разрешить эту ситуацию.

Он не мог припомнить, скольких столичных путешественников уже убил, но все они были богачами и имели при себе роскошные драгоценности, поэтому он и выбирал их в качестве жертв, а если при себе у путников не имелось ничего стоящего, то это были какие-то крестьяне или просто нищие провинциалы. То есть все знания разбойника о столице ограничивались тем, что там живут люди при достатке, владеющие множеством дорогих и роскошных вещей. И ему вполне хватало этих знаний и такого понимания порядка вещей. Ему даже не нужно было утруждать себя мыслями о том, в какой стороне света находится столица.

Женщина очень ценила и берегла свои гребни, шпильки и украшения для волос кандзаси, румяна и помаду. Стоило ему лишь едва заметно запачкать одежды своими грязными или измазанными кровью горных зверей руками, как она немедля начинала отчитывать его за это. И правда, одежда для нее была жизненно важна, и она отдавала все силы, чтобы ее беречь, поэтому заставляла разбойника быть аккуратным со всеми вещами в их владении и наказывала ему содержать дом в порядке и регулярно ремонтировать, если появлялась необходимость. Одного комплекта одежды вроде косодэ[12] и шнурка хосохимо, чтобы подпоясаться, было недостаточно. Требовалось бессчетное количество такой одежды и шнурков, многие из которых потом шли на выброс, если случалось завязать их в слишком причудливой манере. Также нужно было множество украшений, подходящих друг к другу, чтобы создать всего один эффектный и завершенный образ. Мужчина взирал на все это с большим удивлением, а потом издавал благоговейный вздох восхищения. Он был уже согласен на все, полностью отдался этим, как ему казалось, магии и колдовству, когда для создания одного красивого образа использовались какие-то отдельные фрагменты и вещички, которые сами по себе не имели никакой ценности, но, соединенные вместе, рождали красоту. Потом их можно было использовать вновь по отдельности, поэтому он соглашался помогать дополнять эту красоту.

Мужчина рубил горные деревья, а потом по приказу женщины изготавливал из них всевозможные вещицы. Сначала сами вещицы, а потом другие детали, которые использовались для них. При этом, пока он их делал, не особенно понимал, что именно мастерит. Например, кодза — маленький раскладной стульчик. В ясную погоду женщина выносила его на улицу, садилась на него и, смежив веки, коротала время в тени деревьев. Дома она делала то же самое — садилась в кресло-корзинку с подлокотниками и погружалась глубоко в свои мысли, что мужчине казалось крайне загадочным, чарующим и одновременно до невозможности соблазнительным. Для него это было сродни настоящему колдовству, которое взаправду творилось на его глазах и которому он сам оказывался причастен, и он испытывал небывалое чувство благоговения и восхищения к результатам этой волшбы.

Хромая служанка каждое утро приводила в порядок и расчесывала длинные черные волосы женщины. Для этого мужчина ходил к особенно далекому горному потоку за чистейшей водой и потом хранил в памяти эти моменты тяжелого труда, которому он придавал большое значение. Ему страстно хотелось самому стать частью этой колдовской силы. Как-то раз он даже хотел своими руками расчесать черные волосы женщины, но она его отчитала и сбросила его грубые руки, сочтя их неподходящими. Он же, как ребенок, в смущении отдернул их и подумал, что это подобно стремлению к несбыточной мечте — не иметь возможности приобщиться к рождению образа такой красоты, когда наводят лоск на волосы, потом заплетают их, умывают лицо и так далее.

— Эка невидаль… — промолвил он, вертя в руках узорчатый гребень и украшенную шпильку. Еще недавно он не видел в этих вещицах никакого смысла и ценности, а теперь полностью принял суть гармонии и связи между вещами, понял смысл украшений. Постиг он и колдовство. Колдовство — это душа вещей. Внутри каждой вещи заключена душа.

— А ну не тереби их! Вот зачем как будто специально каждый день лезешь своими руками…

— Потому что это удивительно…

— Что удивительно?

— Да так ведь и не скажешь что, — смутился мужчина. Для него это было удивительно, но понять, чему именно он поражался, до конца не мог.

А еще в сердце мужчины поселился страх перед столицей. Нет, этот страх был не сродни боязни чего-то, а скорее беспокойством или стыдом за то, что он чего-то не понимал. Страх больше походил на чувство позора, что испытывает мудрец, когда ему задают вопрос, на который у него нет ответа. Когда женщина произносила слово «столица», его сердце замирало. Однако, поскольку он никогда ничего не боялся, его душе в принципе не было знакомо чувство страха и стыда. Поэтому в конечном итоге он стал испытывать к столице одну лишь неприязнь.

Не счесть, сколько сотен, сколько тысяч путников из столицы он ограбил, и никогда не встречал достойного сопротивления, поэтому жаловаться ему было не на что. Как он ни старался, не мог припомнить, чтобы кто-то был способен перехитрить его или ранить. И когда он думал об этом, испытывал гордость и удовлетворение. Он противопоставлял красоте женщины свою силу. Полностью осознавая, какой силой обладает, он также понимал, что является достаточно безрассудным, если не сказать бесшабашным, человеком. Однако даже эту горячность он не считал по-настоящему серьезным недостатком, которого стоит чураться. В целом можно сказать, что он был достаточно самонадеянным.

— Противники-то в столице есть достойные?

— Там есть самураи, вооруженные луками.

— Пф-ф. Я из лука могу подбить воробья на другом конце долины. В столице, наверное, нет таких твердокожих людей, которых нельзя было бы разрубить мечом…

— Там есть самураи в доспехах.

— Разрубит ли меч доспехи?

— Нет.

— Я могу завалить и кабана, и медведя!

— Да, ты действительно очень сильный, поэтому отправляйся со мной в столицу. С твоими возможностями я украшу собой и своими вещами столичный мир, и если у нас получится хорошенько развлечься, как я планирую, то, значит, ты правда могучий мужчина.

— Даже не сомневайся.

Мужчина решил отправиться в столицу. Он рассчитывал помочь женщине не более чем за три дня собрать все ее вещи для переезда: украшения, шпильки, румяна, одежды, зеркала и прочее. Ничто его не тревожило, но одна вещь все-таки вызывала беспокойство, хотя она не имела отношения к столице и грядущей поездке.

Рощи сакуры.

Через два-три дня они должны полностью расцвести. Но в этом году он был полон решимости. Во время самого пышного цветения он собирался провести время в тени деревьев, сидя неподвижно и никуда не уходя. Каждый день он тайком ходил в рощи сакуры, чтобы проверить, насколько уже набухли почки на деревьях. Он сказал женщине, которая торопилась с отправлением, что они выйдут в путь через три дня.

— Наверное, ты устал от приготовлений… — сказала женщина, пожав плечами. — Не дразни меня. Я уже слышу зов столицы.

— Просто я дал обещание.

— Ты? Кому ты мог дать обещание в этой горной глуши?

— Никому, но это не значит, что обещания нет.

— Как интересно. Ты говоришь, что никому его не давал, но все равно должен сдержать?

Мужчина больше не мог врать.

— Сакура цветет.

— То есть ты дал обещание сакуре?

— Из-за того что сакура цветет, мы можем отправиться только тогда, когда я прослежу за ней.

— Что это все значит?

— Дело в том, что нам придется идти под сенью цветущей сакуры.

— И почему мы должны ждать, пока ты будешь смотреть на нее?

— Потому что она цветет.

— Цветет, и что дальше?

— В рощах сакуры очень холодно из-за ветра.

— В рощах дует ветер?..

— Ну да…

— Под деревьями?

Мужчина почувствовал себя будто в ловушке и понял, что окончательно запутался.

— Я хочу пойти с тобой.

— Нельзя, — решительно ответил он. — В это время там можно находиться только одному.

Женщина горько усмехнулась. Мужчина впервые видел, как кто-то так усмехается. До этого момента он не знал, что бывают такие ядовитые и злобные улыбки. Причем он не мыслил об этом именно так: что усмешка была «ядовитой» или «злобной». Для него она была скорее как меч, который может разрубить его, а может и не разрубить. Именно такое сравнение, казалось, впечаталось ему в голову. Словно лезвие меча разрубало его голову на куски каждый раз, когда он вспоминал эту насмешку. И мужчина понял, что это не тот меч, с которым он сможет справиться.

Наступил третий день. Он тайком ушел из дома. Сакура была в полном цвету. Когда он сделал первый шаг, он вспомнил усмешку женщины. С небывалой до настоящей поры остротой она буквально разрывала ему голову. Только от одних этих мыслей он уже пребывал в смятении. Под деревьями на него неожиданно как будто со всех сторон накатились волны холода, которые пронизывали насквозь его тело, а внезапный ветер, как ураган, дующий отовсюду, заставлял его дрожать. Он закричал. Помчался прочь Сколько бежал, он и сам не знал. Он плакал, молился метался, он просто спасался бегством. А потом, когда понял, что покинул рощи сакуры, почувствовал себя так, будто пробудился ото сна. Только это был не сон: по его телу растекалась боль, и он никак не мог перевести дыхание.