Анго Сакагути – Гудбай (сборник рассказов) (страница 10)
У него перехватило дыхание. В один миг его покинули все силы и улетучились всякие мысли. На трупе женщины уже лежало несколько опавших лепестков сакуры. Он тряс женщину. Звал. Обнимал. Все было напрасно. Он громко разрыдался. Кажется, с того момента, как он начал жить в этих горах, и до сегодняшнего дня он ни разу не плакал. Когда через некоторое время он пришел в себя, его спину уже покрыли белые лепестки цветов.
Это происходило прямо в глубине рощи сакуры. В ее самой отдаленной части, со всех сторон скрытой цветами. Исчезли страх и беспокойство, которые были днем. Исчез и холодный ветер, дувший до того отовсюду. В густой тени деревьев в полной тишине лишь опадали один за другим лепестки сакуры. Мужчина впервые сидел под деревьями сакуры, когда они в пышном цвету. И он сможет сидеть здесь, сколько захочет, потому что ему больше нет нужды куда-либо возвращаться.
Никто не поймет сейчас секрета, что кроется под сенью сакуры, когда она в полном цвету. И не познает, что такое одиночество. Сейчас мужчине был неведом страх одиночества, потому что он сам стал им.
Он впервые оглянулся по сторонам. Над головой были цветы. А под ними — бесконечный полумрак. Тихо опадали лепестки. Были только они. Больше нет никаких секретов, кроме этого.
Спустя какое-то время он почувствовал что-то теплое. И понял, что это была грусть в его собственном сердце. Окутанному прохладным воздухом и окруженному цветами, ему понемногу становилось понятно, что это за росток теплоты внутри.
Он решил взять немного лепестков, лежащих на лице женщины. В тот момент, когда его рука вот-вот должна была коснуться ее лица, ему показалось, что что-то произошло. В этот миг он осознал, что под его рукой остались лишь опавшие лепестки сакуры, а женщина исчезла. А потом и его рука, с которой он хотел их смахнуть, и все его тело тоже исчезли. Остались только лепестки цветов и холодный воздух.
Идиотка
В доме обитали люди, свиньи, собаки, курицы и утка, но никакой разницы ни в еде, ни в быте у них не было. На нижнем этаже покосившейся, как сарай, постройки жили хозяева — муж с женой, а на чердаке снимали комнату мать с дочкой, молодой девушкой, беременной непонятно от кого.
Комната, которую снимал Идзава, находилась в отделенном от дома сарае. Ему сказали, что когда-то давно там лежал больной туберкулезом сын семейства. Впрочем, этот сарай не был бы слишком роскошным и для больной туберкулезом свиньи. Но все же чулан, туалет и стенной шкаф там имелись.
Хозяева, муж с женой, работали портными, обучали жителей квартала шитью (поэтому больного туберкулезом сына и поместили в сарай) и входили в соседскую ассоциацию[13]. Девушка, которая снимала комнату на чердаке, раньше тоже работала в конторе соседской ассоциации и ночевала там же. Поговаривали, что она, не выделяя никого, завела отношения со всеми членами ассоциации, за исключением директора и портного (всего десять человек), и забеременела от кого-то из них. Дело уладили, взяв со всех членов совета подписку, что они будут обеспечивать девушку. Но говорят ведь, что «в мире все пригодится», — так что один из них, владелец лавки тофу, стал тайком пробираться на чердак, где нашла пристанище беременная девушка, и она сделалась его любовницей. Когда остальные прознали об этом, то сразу же заявили, что теперь все ежемесячные расходы должен покрывать владелец лавки тофу; платить (по 5 иен с человека) отказались семь или восемь человек, среди которых были зеленщик, часовщик, рантье и еще хозяева каких-то лавок — и девушка до сих пор топала ногами от злости.
У девушки был крупный рот и большие глаза навыкате, но, несмотря на это, она казалась страшно худой. Она ненавидела утку и хотела отдавать остатки еды курице, однако утка подкрадывалась к ней и вырывала еду, поэтому каждый день девушка со злости гонялась за ней. Во время бега ее странно вытянутая фигура с огромными выпирающими животом и задом тоже походила на утиную.
В конце той же улочки была табачная лавка, которую держала напомаженная пожилая женщина пятидесяти пяти лет от роду. Говорили, что она спровадила уже семерых или восьмерых любовников и мучительно выбирала, кто станет следующим — то ли буддийский монах средних лет, то ли какой-то лавочник, тоже средних лет. А еще говорили, что она продает сигареты поштучно (по цене черного рынка) молодым людям, которые заходят в лавку с черного хода. Когда портной спрашивал: «Господин (Идзава), может, зайдете к ней в лавку с черного хода?» Идзава отвечал, что у него особый рацион по месту работы и поэтому он обойдется без табачницы.
Кстати, наискосок от пункта выдачи риса жила вдова, у которой были небольшие денежные накопления. Ее старший сын (рабочий) и дочь на самом деле жили как муж и жена. Вдова считала, что это экономно, и смотрела на их отношения сквозь пальцы, пока сын не обзавелся женщиной. Тогда появилась необходимость куда-то пристроить дочь. Но когда ее решили выдать замуж за мужчину лет пятидесяти или шестидесяти, дальнего родственника, та приняла крысиный яд. Выпив его, она пошла к портным (туда, где снимал жилье Идзава) на урок, где ей стало плохо и она вскоре умерла. Районный доктор написал в свидетельстве о смерти «Причина: паралич сердца». Так дело и замяли. «Что? Какой врач выпишет такое свидетельство?» — пораженно спросил Идзава у портного, но тот лишь удивленно переспросил: «Хотите сказать, что не везде так делают?»
Рядом теснились дешевые апартаменты, где часть комнат занимали чьи-то любовницы и проститутки. Детей у них не было, и вдобавок они держали комнаты в чистоте и порядке, поэтому администраторы их любили и совсем не задавались вопросами об их беспорядочной и аморальной жизни. Более половины комнат в апартаментах служили общежитием для работниц военных производств, и там жили отряды девушек-волонтеров[14], любовница такого-то из такого-то департамента, военная жена начальника отдела (его законная супруга находилась в эвакуации), пассия директора и беременные девушки-волонтеры, которые не ходили на работу, но получали зарплату. Объектом зависти среди них служила жившая отдельно содержанка, которая получала 500 иен. Рядом с бродягой из Маньчжурии, который хвастался, что убивал за деньги (его младшая сестра училась у портного), жили массажист и мастер «школы карманников портного Гиндзи»[15], за ними — второй лейтенант флота, который каждый день ел рыбу, пил кофе, открывал консервы и хлестал алкоголь. У него было прекрасное зацементированное бомбоубежище, роскошнее даже, чем его жилье, хотя в этом районе совсем нельзя было построить бомбоубежище, потому что если прокопать землю хотя бы на тридцать сантиметров, то появлялась вода. Далее по пути Идзавы на работу стояла лавка мелочей (двухэтажный деревянный дом), которая в войну закрылась из-за отсутствия товаров. На втором этаже находился игорный притон, и его хозяин держал несколько «народных кабаков»[16], каждый день напивался допьяна и гневно смотрел на людей, которые выстраивались перед ними в очереди.
После университета Идзава сначала стал журналистом, а потом режиссером образовательных фильмов (хотя он только помогал, сам ничего не снял), и для своих двадцати семи лет он был неплохо знаком с изнанкой жизни, знал с неприглядной стороны мир политиков, военных, промышленников и деятелей искусства, но не имел ни малейшего представления о том, что происходит в маленькой фабрике на окраине города или в торговых кварталах, которые теснились у апартаментов. Он спросил: «Это из-за войны люди так огрубели?» И портной с философским видом ответил: «Нет, они такими были всегда».
Однако самым выдающимся был сосед Идзавы — сумасшедший. У него было состояние, и, казалось, он специально выбрал для дома участок в глубине улицы — из-за сильнейшей неприязни к вторжениям всех, от воров до любопытных прохожих. Если бы кто дошел до этого участка в глубине улицы и зашел в ворота дома, то не увидел бы двери — везде, куда ни посмотри, были только зарешеченные окна. А вход располагался со стороны строго противоположной. Короче говоря, не обойдя дом, попасть в него нельзя. Это было нужно для того, чтобы прохожие, вторгшиеся не по делу, уходили несолоно хлебавши или же чтобы сумасшедший мог видеть людей, которые бродят в поисках двери, и таким образом узнавать о вторжении. Сосед совсем не любил грешных людей из внешнего мира. В его просторном двухэтажный доме было соответствующее число комнат, но даже знавший все обо всех портной понятия не имел о том, что там внутри.
Сумасшедшему было около тридцати, он жил с матерью и женой двадцати шести лет от роду. Поговаривали, что только мать у него нормальная — эта храбрая женщина, будучи недовольной распределением еды, единственная могла в припадке истерики забежать в городской совет босиком. А жена сумасшедшего была идиоткой. В один очень счастливый год на сумасшедшего снизошло просветление, и, целиком облачившись в белое, он отправился в паломничество по восьмидесяти восьми храмам острова Сикоку, там же проникся взаимной симпатией к идиотке и привез ее домой в качестве сувенира. Сумасшедший выглядел как импозантный красавец, его слабоумная жена с тонкой печалью в глазах и овальным лицом с красивыми чертами, то ли как у старинной куклы, то ли как у маски театра Но, обладала благородством приличной девушки из хорошей семьи. И вдвоем они смотрелись как исключительно красивая пара отлично воспитанных людей, идеально подходящих друг другу. Сумасшедший всегда носил очки с толстыми линзами, и его печальное лицо выглядело усталым, словно от чтения многочисленных книжек.