Анго Сакагути – Домик в бамбуковых зарослях (страница 3)

Разумеется, Рюдзэн не стал специально представлять ее Бонте, но и не делал из этого тайны. В тишине горной ночи до покоев Бонты иногда доносились сдавленные стоны, бессмысленные фразы вроде: «А Западная Япония – это тебе не Северная Америка», а иногда слышались и женские рыдания, наводившие на мысли о соответствующей сцене. Бывали ночи, когда громкие рыдания долго не стихали, но Рюдзэн, казалось, не пытался скрыть этого от Бонты. Тот тоже не особенно прислушивался, так что до него долетали лишь обрывки бессвязных звуков. Он не чувствовал между ними ничего, что можно было бы назвать страстью, – как ни крути, это не выходило за рамки обыденности. Лишь смутно он догадывался, что женщина была несколько образованнее крестьянки.

И это все – довольно долгое время он не знал даже ее имени, не говоря уже о том, чтобы увидеть ее лицо. Правда, однажды в сумерках он мельком увидел эту женщину со спины. Это было, когда они с Рюдзэном шли по тропе к горячему источнику в соседней деревне – если это можно было назвать источником: всего одна гостиница с единственной ванной. На развилке, где тропа сходилась с главной дорогой, в темной аллее криптомерий они заметили крупную фигуру женщины с пучком высоко поднятых волос – она возвращалась в деревню.

Их пути не пересеклись, и Бонта не обратил на женщину особого внимания и не разглядел ее лица, но через некоторое время Рюдзэн вдруг обронил: «Это она. Моя женщина. Зовут Томая Юра». На самом деле еще до этих слов, в те несколько секунд молчания, прежде чем Рюдзэн заговорил, в воздухе повисла какая-то смутная грусть, позволившая Бонте догадаться. Да, он уже ощущал густую меланхолию, рябью расходившуюся кругами в тусклых сумерках, и короткое молчание перед словами Рюдзэна показалось ему невыносимо долгим. Так что, услышав эти слова, он не обернулся немедленно.

Все же он обернулся чуть позже, но вгляделся не в удаляющуюся фигуру женщины, а в лиловые очертания гор, тонувшие перед нею в надвигающихся сумерках, – и повернул голову обратно. Тем не менее, насколько он мог заметить, женщина была одета в юката[5], и то, как она его носила, определенно выдавало в ней человека, пожившего в городе. Вот и все, что он успел разглядеть. Они снова зашагали по узкой тропе, и хотя в поведении Рюдзэна ничего не изменилось, он был таким же отрешенным, как всегда, но в сердце Бонты зашевелилась глубокая печаль, долго не желавшая его покидать.

Вообще, в последнее время Бонта не мог не замечать, что в отстраненной манере Рюдзэна неуловимо проскальзывает нечто мрачное. Бонта решил про себя, что дело, наверное, в женщине, и от этого ему стало еще более тоскливо и одиноко. Но, даже выпив саке на источнике, Рюдзэн больше не обмолвился о женщине ни словом.

Незаметно приблизился сезон праздника Бон[6], и по ночам на горе не умолкал барабанный бой, сопровождающий праздничные танцы. В этих краях праздник Бон отмечали в августе, когда лето уже клонилось к закату и даже в стрекоте цикад слышалась глубокая тоска.

Однажды утром Рюдзэн получил известие из соседней деревни примерно в пяти ри отсюда: там в богатой семье скоропостижно скончался один из сыновей, его давний знакомый, и монаха позвали на ночное бдение с отпеванием[7]. Рюдзэн уехал, рассчитывая пробыть там сутки. Бонте предстояло встретить ночь в одиночестве, и он почувствовал невыносимую тяжесть сгустившейся темноты, в которой тонул стрекот цикад. Он подумывал пойти в знакомую забегаловку и напиться, но чувствовал, что этого будет мало, поэтому просто бесцельно сидел в пустом главном зале храма. Он зажег масляную лампу, потом пересел, потом снова встал и принялся бродить взад-вперед по холодному полу, пока не наткнулся на покрытую пылью табличку с посмертным именем[8]: «Мирянин Донсо из храма Канранъин».

Он задумался, снова сел и, прежде чем осознал это, начал бормотать сутры, как будто во сне. Он не был монахом, но изучал в студенческие годы индийскую философию и смутно помнил наизусть пару коротких сутр. Вообще, само появление таблички было немалой загадкой для Бонты, тем более что ранее Рюдзэн рассказывал ему странную историю о прежнем настоятеле этого храма. Тогда она показалась ему нелепой и смешной, но сейчас, когда не с кем было посмеяться, образ прежнего настоятеля предстал без тени комизма. Поэтому Бонта не стал смеяться, а вместо этого сел прямо, как монах, и начал декламировать сутры. История же была такова.

Предыдущий настоятель, весьма ученый старый монах, любил выпить саке и полакомиться вареным осьминогом. Чтобы раздобыть средств на выпивку, он нередко устраивал азартные игры прямо в главном зале – в буквальном смысле слова собирал храмовые деньги[9]. Всякий раз отправляясь в город, он с радостью привозил оттуда осьминога. Однажды он раздобыл одного особенно упитанного и, весьма довольный, вернулся в храм. В ту ночь снова шла игра, и настоятель с трудом сдерживал нетерпение. Когда же под утро все наконец разошлись, он в предвкушении отправился в кладовую. С трудом отворив скрипучую дверь, он просунул внутрь тусклый фонарь и увидел, что в углу тот самый упитанный осьминог, прижавшись к стенке, с необычайно серьезным видом пожирает собственное щупальце.

Осьминог был столь поглощен своим занятием, что не сразу заметил свет, а заметив, страшно смутился, покраснел, отвернулся и надулся. Настоятель же был так потрясен и напуган, что стоял как вкопанный и не уходил. Тогда осьминог обиженно выразил на лице презрение и, словно говоря: «На, ешь!», протянул прямо к его носу свое превосходное щупальце. Настоятель в полной растерянности низко поклонился, отрезал поданное щупальце, как ему было приказано, и в панике вернулся в главный зал, где и проглотил его, испытывая при этом странное чувство. На следующий день настоятель окончательно помешался: ему хотелось лизать всех женщин подряд[10], и очень скоро он отправился к праотцам.

Вот такую историю как-то вечером поведал ему Рюдзэн. Бонта, услышав ее, сразу решил, что это уж чересчур, наверняка выдумка, и, смеясь, спросил об этом Рюдзэна. Тот тоже рассмеялся в голос, помолчал немного, а потом с серьезным видом, словно скрывая смущение, сказал:

– Все же забавно, что монах возжелал осьминога. – Он произнес эти слова с таким удивительно искренним чувством, что Бонта был сильно впечатлен и запомнил их надолго.

«Верно, его женщина должна обладать телесной красотой, подобной мягкотелым созданиям», – тут же решил про себя Бонта.

Даже беседуя на столь сладострастные темы, он не мог не чувствовать оттенка грустного одиночества во всем облике Рюдзэна – нечто совершенно отличное от похоти или непристойности.

И действительно, женщина Рюдзэна обладала телесной красотой. Он узнал это так: в ту тихую ночь, когда он читал сутры в главном зале, его неожиданно посетила Томура Юра.

– Господин Ягурума, господин Ягурума… – Сначала Бонта пропустил этот голос мимо ушей, как слуховую галлюцинацию, но тут же слова: – Монахом притворяетесь, сутры читаете? – отчетливо коснулись его спины.

Бонта ошеломленно обернулся и увидел силуэт крупной женщины, едва различимый рядом с круглой вертикальной опорой главного зала. Столь неожиданное явление… Вернее, не само явление было удивительно, а то, что творилось в сознании Бонты: в этот короткий миг он успел поразиться, оцепенеть, и все его мысли разом оборвались.

Вообще, хоть и не всегда, но часто, погружаясь в одиночество, он при внезапном появлении человека впадал в некий необъяснимый, беззвучный и бесцветный мир, совершенно отличный от наступившей реальности.

Это не имело отношения к тому, кто именно появился перед ним; более того, в тот миг было даже не важно, знает ли он его вообще. Почему-то становилось жутко; ощущая, как проваливается куда-то, он пристально, остро вглядывался в нечто, принадлежащее лишь ему одному. Словно во сне блуждая в призрачных мирах, Бонта испытывал, пожалуй, самое глубокое одиночество в своей жизни, превосходящее все причины и следствия, – просто пустоту, монотонную вибрацию, длящуюся, казалось, вечно.

Обычно, приходя постепенно в себя, он сперва ощущал шевеление эмоций, пытавшихся на ощупь найти что-то во тьме, а потом постепенно начинал узнавать четко проявляющийся внешний мир в его кристальной чистоте.

В тот вечер он прошел через тот же процесс, и, когда до его слуха стала постепенно доходить реальная тишина, в ней отчетливо раздался внезапный взрыв безумного хохота, словно расходящийся кругами в ночной прохладе.

Однако в момент пробуждения он обычно терял способность удивляться, поэтому невозмутимо, как жаба, присел на корточки и уставился на лицо Юры снизу вверх.

– Вы тоже немного сумасшедший. Рюдзэн тоже сумасшедший…

Слушая ее высокий раздраженный голос, он, однако, успел заметить, что у этой дородной женщины было удивительно старомодное овальное лицо, выражавшее даже некую простодушную кротость, словно на картинке в старинной книжке. Это лицо совершенно не вязалось с ее грубоватыми словами, и к тому же она была изрядно пьяна. Бонта безотчетно выпрямился, пробормотал:

– Я не сумасшедший, – и только тогда окончательно пришел в себя.

Но женщина, казалось, не обратила никакого внимания на его слова; она уперлась левой рукой в пол, перенеся на нее тяжесть тела, и грузно опустилась, вытянув вперед обе ноги.