Анетта Молли – Гром (страница 43)

— Не трогай ребенка, — произносит Гром.

Целую пса в мордочку ставлю обратно. Показываю средний палец Грому и выбегаю из кабинета.

Гарри лает, будто ругает лжеца вместо меня.

Я иду по ночному городу. Собираюсь заплакать, но слез отчего-то нет. Может, дело в том, что не хочу, чтобы мама видела, как я убиваюсь по отцу. Идиотка. Глупая, наивная идиотка. Она ведь не говорила мне начать его любить, говорила просто не быть гордой, принимать те блага, которые он может дать. А я как последняя дура привязалась.

Отец просто вычеркнул меня. Бросил, как ничего не значащий элемент. Я просто была для него чем-то вроде уличной дворняги. Домой пускать нельзя, но и прогнать жаль.

В голову лезут воспоминания, как мы начинали наше общение…

— Ты уверена, что хочешь работать в этом клубе? — отец тогда даже не поднял глаз от документов, его голос звучал устало. Я помню, как постукивала пальцами по столу, но он не смотрел на меня.

— Да. Я хочу помогать.

— Здесь не место для игр, Алиса. Тут крутятся огромные деньги, серьезные люди.

— Ты кем меня представляешь? Я похожа на ту, что будет страдать ерундой или позорить тебя?

Он наконец оторвался от бумаг, его взгляд холодный, отстраненный, будто я просто еще один отчет на подпись.

— Тогда завтра в восемь вечера.

И снова опустил голову. Разговор окончен.

Я пришла. Ровно в восемь. И так было каждый день.

Доказывала себе, что я могу быть полезной. Или это я ему хотела доказать?..

Через неделю отец взглянул на меня иначе. Я что-то да могла. Я была нужна этому месту. Я старалась изо всех сил.

А теперь... Теперь он просто исчез.

Без слов. Без объяснений.

Как будто я все это время была просто тенью в его клубе.

Прихожу домой. Не включаю свет, а сразу иду на балкон. Заворачиваюсь там в плед и смотрю в ночное небо. Смятый конверт лежит рядом. Не хочу его открывать. Будто тогда придется принять факт, что отец бросил меня.

Только через полчаса я нахожу в себе силы открыть его. Глаза бегают по строчкам:

«Алиса, если ты читаешь это письмо — значит, я уже далеко. И не вернусь.

Я никогда не умел находить нужные слова. Особенно с тобой. Но сейчас попробую. Знай, ты никогда не была для меня обузой. Просто я не знал, как быть тебе отцом. Моя жизнь полна опасностей, и лучшим, что я мог для тебя сделать — держаться на расстоянии. Чтобы не подставить под удар».

Отрываюсь от письма. Какая же откровенная ложь! Читать противно! То есть свою семью он под удар подставлял каждый день, а меня прятал от всех, чтобы уберечь.

Сжимаю руки в кулаки. Очень злюсь. Так горько и обидно.

И как только я могла допустить мысль, что Денис хоть на один процент привязался ко мне? По сути, он бросил меня здесь одну. Он ведь знает, что у меня больше никого нет. Оставил для утешения Грома. Будто тот обязан нянчиться со мной.

Судорожно выдыхаю и продолжаю читать:

«Я оставляю клуб Грому, так как, уверен, тебе не нужно это злачное место. На твоем счету теперь большая сумма, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Ты мечтаешь стать врачом — у тебя появилась возможность учиться, где угодно. В любом университете мира. Это мой последний подарок тебе — свобода выбора. Гром знает, где лежат все документы.

Советую тебе не задерживаться в этом городе. Здесь слишком много теней из моего прошлого.

Не ищи меня и не ищи оправданий моему поступку. Их нет. Просто знай: это не твоя вина. Я ухожу потому, что так проще. Всегда выбирал проще. Не пытайся звонить. Те люди, от которых я бегу... они не должны узнать о тебе. Моя жертва — исчезнуть, чтобы ты могла жить спокойно. Ты всегда была сильнее, чем думала. Тебе не нужен был я. Тебе просто хотелось отца. Прости, что не смог им стать.

Живи своей жизнью. Будь счастлива».

— Жертва, — усмехаюсь.

Откладываю письмо и снова смотрю на небо. Прощальное письмо не вызывает никаких эмоций. Отписка, попытка оправдаться, откуп. Никаких чувств. Извини и забудь. На этом все.

В этот момент слышу шаги и резко поворачиваю голову. Гром оказывается на балконе, не его руках сонный Гарри. Вспоминаю, что не заперла дверь.

Лицо Грома — каменное. Но я уже научилась читать мелкие трещины в этой маске. Вина? Нет. Упрямство? Да. Желание сделать как лучше? Возможно.

Мне хочется выгнать Грома за то, что так долго молчал, но вместо этого твердо произношу:

— Больше никогда не скрывай от меня такое.

Он медленно кивает. Без оправданий.

— Не нужно пытаться сделать как лучше, беречь мои чувства и так далее.

Снова кивок.

— Почему ты согласился забрать клуб?

— Я бы не ушел из него в любом случае. Уехал бы Денис или остался. Неважно.

— Почему?

— Потому что здесь ты.

Слова падают между нами. Простые и честные.

Гром смотрит на меня так, будто ответ очевиден, но я вижу, как он напрягается. Он редко говорит о чувствах напрямую.

Комок подкатывает к горлу. Гром остался не ради клуба. Не ради денег. Не ради власти. Он остался ради меня. Отец, который твердил о том, как ему стыдно за то, что так поступил с моей мамой, исчез без следа. А этот молчаливый, грубый парень со шрамами — все еще здесь. Отец извинялся за прошлое, но повторил те же ошибки. Гром не извиняется — он просто остается.

Он осторожно ставит Гарри на пол, пес тут же запрыгивает мне на руки, чтобы утешить. Он всегда знает, когда мне грустно.

— А ты? — Гром приседает около нас. — Могла бы уехать? Оставить все?

— Нет. Никогда.

Гром медленно кивает, его карие глаза изучают мое лицо.

— Почему?

— Потому что здесь — ты.

— И что это значит? — спрашивает, голос низкий, почти хриплый.

Касаюсь его щеки, чувствую шершавую кожу, следы старых шрамов, тепло.

— Значит, что я нашла свое место.

Потому что здесь — его дыхание на моей коже после боя. Здесь — наш первый поцелуй. Здесь — Гарри, о котором мы обещали заботиться.

— Тогда и вопросов больше нет, — Гром хрипло усмехается, его пальцы запутываются в моих волосах, а второй рукой он чешет Гарри за ухом.

Наступает тишина.

Не та, что давит. А та, что обволакивает, как теплое одеяло.

— Значит, будем тут впятером, — говорю я, прижимая к себе Гарри.

Гром поднимает бровь:

— Впятером?

— Ну да. — перечисляю на пальцах: — Я, ты, Гарри, твое чудовищное упрямство и мои нотации.

Он закатывает глаза, но в уголках губ дрожит улыбка.