Анель Ромазова – От любви до пепла (страница 59)

В контракте все прописано, кроме небольшого нюанса — Спать с клиентом обязательно. Не надо быть гением, чтобы определить, на чьей стороне окажется правда. Такими как Йенсен не разбрасываются. Такие как я — расходный материал, на их мнение всем наплевать.

— Ты мне противен, но это не имеет значения, — чеканю со всем апломбом.

Лебезить и пресмыкаться уж точно не стану. Если мне суждено распрощаться с достоинством, то сделаю это достойно.

Ага, очень смешно. Продолжу в том же духе, и мое тело попользуют как раз, со всем положенным достоинством. Отторжение незамедлительно прокатывается тошнотворной волной. Обнимаю себя за плечи, чтобы устоять и не пошатнуться.

— Вот именно. Клыки спрячь. Не выросла еще, быть сукой. Через пятнадцать минут жду тебя в холле, — тон резко меняется, стирая томный подтекст, только жесткая ирония, указавшая мне мое место. Он упивается властью и моей безвыходностью.

Презрительно фыркнув, поворачиваюсь и ухожу.

Хочется отправить мудака, искать себе удовольствий с другой девушкой. Послать куда подальше, наряженную в модельные луки свору, и больше никогда не появляться в аквариуме золотых пираний, где каждое желание, они могут исполнить сами. Мне, мои хотелки, выйдут боком. За них придется дорого платить.

Толкаю неприметную дверь в конце узкого коридора. Подхожу к раковине и достаю из клатча компактную упаковку влажных салфеток. Макияж в полном порядке, поправляю несуществующие огрехи.

Вместо того чтобы выпустить на свободу буйный характер, обуздываю его. Глубоко вдыхаю через нос, ртом выпускаю струю, почти незаметно, но успокаиваюсь. Оживляю перед глазами картинку, где мы Ванечкой ни в чем не нуждаемся и ни от кого не зависим.

Соглашаюсь с тем, что ради брата — перетерплю. Все в этом мире продается, чем я лучше. Решение принято, но собранный в голове консилиум, все же подкидывает разные варианты, освобождения из персонально уготованного мне ада. Чувствую себя овечкой на заклании. Винить некого. Это мой выбор. Вынужденный, но кому от этого легче.

Стройная шатенка в коротком платье-комбинации винного цвета, врывается рыжим вихрем в уборную, нарушая уединение.

— Ты здесь одна? — спрашивает суматошно вытряхивая содержимое сумочки на полку.

— Да, — отвечаю, с интересом разглядывая мадам хаос. Как-то она не похожа на девочку с золотой ложкой во рту.

— Тогда, запри дверь, — выпаливает просьбу.

Неожиданно. Бросаю на нее косой взгляд и иду закрывать. Повернув щеколду, прислоняюсь к коричневому полотну спиной.

— Майя. А ты?

— Карина, — приподнимаю удивленно бровь, взирая на мини-набор. По отточенным действиям — эта Майя любительница эйфории со стажем.

У кого-то нервишки тоже пошаливают. Майя расторопно распечатывает пакетик с белым порошком. Высыпает дорожку на зеркальце. Прикрыв кончиком пальца одну ноздрю, втягивает дурь через трубочку. Трясу головой, потому что это нечто нереальное. Ни раз, видела в фильмах, как это делают наркоманы, но в жизни никогда. И не скажу, что это захватывающее зрелище.

— Будешь? — предлагает, смахнув белую пыльцу в крыльев носа и теперь, усердно втирая эту же дрянь в десна. Обдолбаться мне до полного счастья не хватало.

— Нет, пожалуй, воздержусь, — отрицательно и интенсивно машу руками.

— ЗОЖница и энтузиастка, значит, — резюмирует коротко хихикнув.

— В каком смысле.

— Ну как, трахаешься с папиком на трезвую голову. И не надо мне лечить, что он тебе нравится. Меня от своего блевать тянет, без дозы никак. Твой ничем не лучше, уж поверь. Не первый год замужем.

— Так заметно? — не расширяю вопрос, что конкретно подразумеваю про «блевать» или про «папика».

— Другим, может, и нет, но я тебя в агентстве видела.

Сомневаюсь, что для улыбки есть повод, но растягиваю губы чем-то похожим.

План рождается, как вспыхнувшая лампа посреди ночи. Опускаю глаза на острые носки ее черных туфель. Взвешиваю все за и против.

— Сколько нужно этого, — указываю на остатки наркоты и иду ва-банк, — Чтобы отключиться и на утро ничего не помнить.

Майя. замявшись на секунду, прикрывает глаз. Чешет бровь, с видом неопытного провизора, раздумывает.

— Примерно полторы дозы и бокал шампанского. Но ты же не самоубийца.

— Нет, потому и спрашиваю у профессионала. Одолжишь? — копирую ее елейную доброжелательность.

— Вот и правильно, — одобряюще кивает, посчитав, что я все же решилась. Достает из потайного карманчика сумки еще один пакетик, — Вот держи, потом рассчитаешься, когда заплатят.

— Да, конечно. Ты закончила, а то меня ждут, — подгоняю поторопиться. Майя снова кивает, но уже слегка заторможено. Безмятежная улыбка и стеклянная пленка поверх зрачков. Ставлю ей диагноз, что стадо разноцветных единорогов уже на подходе.

Открываю засов и вполне уверенно возвращаюсь в зал. Сформировав дальнейший план, следую прямиком к зеркальному столику с выстроенной на нем башней из бокалов, наполненных золотистой жидкостью.

Какое-то время присматриваюсь, чтобы ненароком не разбить хрупкую композицию. Проскальзывает мысль — дернуть нижний и устроить феерический погром, но аккуратно вытягиваюсь и беру с самого верха два фужера.

Оглядываюсь по сторонам, нахожу взглядом Йенсена в компании довольно импозантных мужчин. Салютую и демонстративно делаю глоток.

Репродукция картины «Поцелуй» Густава Климта, занимающая практически половину стены, служит отличным прикрытием для моей, скажем так, махинации, и не вызовет подозрения, какого хрена я тут зависла.

Предусмотрительно допиваю свой бокал и сую на поднос официанту. Фужер для Йенсена прячу перед собой, засыпаю в него содержимое пакета и тщательно взбалтываю, пока порошок полностью не растворится.

Видимо мои молитвы все же слышат там наверху, проворачиваю дельце никем не замеченной.

Что я творю? Что из этого выйдет? Может бросить затею, вылить шампанское в вазон? Послать Йенсена к черту и уйти?

Я, наверно, подлая тварь, но при этом мне ужасно стыдно. Да и переживаю. В конце концов, с тяжелым выдохом изгоняю противоречивый диссонанс. Игнорирую озноб. Медленно пересекаю кипящий людьми зал.

Вмешиваться в разговор не вежливо. Отдаю бокал молча. Йенсен, даже не глянув на меня, берет. Пить не спешит, увлекшись беседой с брюнетом, чуть постарше второго мужчины. По насыщенным уважением интонациям, делаю вывод о важности человека, и зовут его Герман. Имя — то какое благородное. Где его пиковая дама потерялась?

— Арсений Лавицкий, для друзей просто Арс, — высокий мускулистый блондин в темно-сером пиджаке и рубашке цвета блеклого асфальта, протягивает руку. На запястье поблескивают плоские часы, на кожаном ремешке. О запредельной стоимости лучше не думать. Я оцениваюсь раз в десять дешевле. Вместо того, чтобы пожать мою, целует тыльную сторону кисти. Изящностью манер вгоняет в краску. Растерявшись, хватаю воздух как рыба, выброшенная на берег. Слов, естественно, не нахожу, — Как вам поцелуй? — в спокойном сером взгляде появляются лукавые искорки.

— Неожиданно, — дерзко прищуриваюсь, неловко переминаясь с ноги на ногу. Не очень, понимаю. Насмехается ли, обращаясь со мной как с равной. Либо же сам не понимает, кто я и зачем здесь.

— По мне, так Климт дохрена экспрессии вложил в свою мазню, — потешается над тем, как я краснею еще больше от посетивших крамольных мыслей, что он ко мне подкатывает.

— Ам. я не особо разбираюсь в картинах. Карина Мятеж, — представляюсь с запозданием.

Впечатляюще суровое искажение рисуется на лице Арсения. Стоящий рядом Герман оборачивается так быстро, будто я выпустила пулю ему висок. Задев плечом фужер в пальцах Йенсена, выбивает и тот с жалобным треском бьется о пол. Как и моя надежда, отлежаться бревном рядом с бессознательным телом.

— Ада Мятеж случайно не твоя.., — высекает Герман в принудительном тоне. Не отвечу правдиво, и он схватит меня за грудки, а затем и душу вытрясет. Ну, нет же, Господи! Чертово воображение совсем разбушевалось.

— Моя мать. Вы ее знали? — договариваю нехотя, но довольно ровно.

Образовавшаяся пауза, поистине достойна аплодисментов.

В меня прицельно всматриваются три пары глаз. Йенсен с негодованием.

Чем оно обосновано? Тем, что нарушила его планы?

Пусть, спасибо скажет. У меня были иные намерения. Опоить, а потом упорно лгать, что секс был и мне понравилось. Прикрепить пару фото для достоверности. Прибегнуть к шантажу. Много чего поднакидали, припертые к стенке эмоции. Но все планы канули в лету.

Шампанское лужицей растеклось по полу, а я стою, окруженная тремя, разгневанными мужчинами.

Занавес. Начало второго акта. У меня главная, твою мать, роль. Крайне неприятно.

— Если вы близко знали Аду, то могу вам только посочувствовать, — разбиваю гнетущий, хрустальным звоном, звуковой промежуток. Прикрываюсь ресницами от, мерцающего недовольства, в глубине серых глаз Германа.

— Близко?!! О! Еще как! — вступается возмущенно, с толикой презрения Арсений, — Гера собирался на ней жениться. Шесть лет потратил на это подобие женщины. Жену просрал ради полоумной вертихвостки. Да, Гера? — не в упрек мне, а скорее реагирует на ситуацию в целом.

Пробившее мозг предположение, это как тыкнуть пальцем в небо, но…

Трактую его в угоду себе.

Ада, не переставала твердить, что отец Вани обязательно женится, узнав о ребенке. Что он из тех самых владельцев: заводов, газет, пароходов и обладатель прочих, наиважнейших для нее, человеческих качеств.