Анджей Волчек – Герои романтики (страница 3)

Лай быстро приближался. Рука сама полезла во внутренний карман косухи — нащупала «УДАР» с единственным оставшимся патроном. Не помню, то ли это «перец», толи нервно-паралитический. Эти псы ведь и загрызть могут. Вон сколько случаев в новостях. Уже видны в клочьях тумана неразборчивые, темные силуэты. Цепью идут, твари.

Только я достал оружие, как справа внезапно появилась крупная тень, меня обхватили огромные шерстяные лапы с длинными когтями и существо меня быстро поволокло в сторону. Даже не поволокло, а скорее подняло над землей и побежало на задних лапах. Оно рыкнуло горячим дыханием пасти, и я услышал низкий голос:

- Эй, бобик, ты совсем спятил с перцовкой на стаю переть? Сожрут!

Я едва мог дышать от мощных лап, сжимавших меня, но все же выдохнул:

- А ты кто? Тварь потусторонняя, раз я слышу твою речь?

Я вгляделся в морду и увидел, что это медведь. Он бежал еще быстрее, и лай позади стал отдаляться.

- Миша, да куда ты-то меня несешь? Покушать поди тоже? – прокричал я, трясясь у него на плече.

Медведь фыркнул, и его бас пророкотал прямо у меня над ухом:

- Я бобиков не ем, дурило. Я в берлоге тебя схороню, они не сунутся, побегут мимо. Там мой дух медвежий повсюду, а эти псы беспородные боятся запаха крупного хищника. Переждем и пойдешь дальше. Что вообще сунулся в лес ночью?

- Иду к подруге, – выкрикнул я, цепляясь за его шерсть, чтобы не слететь. – Мы с ней помирились, и нужно теперь это единение залакировать. Нельзя опаздывать!

Медведь, не сбавляя хода, кивнул своей крупной головой.

- А она, подруга-то, в какой стороне? Не в той ли, откуда эти шавки неслись?

- В той самой, – подтвердил я.

- Понял, – ответил Миша, и мы понеслись вглубь леса, к его медвежьему убежищу.

Сидим в берлоге, покуриваем с медведем, понапрасну убиваем сигаретами здоровье. Хруст веток и лай то приближается, то отдаляется. Медведь прислушался, выпустил струйку дыма и сказал глухо:

- Они круги наматывают. Чуют, что ты рядом, но не поймут где именно. А в берлогу боятся сунуться. Мой дух им рассудок подавляет.

Я оторвал взгляд от входа и спросил:

- Миша, а ты лучше расскажи, как ты спишь зимой. Мне всегда интересно было, как это - спать всю зиму.

Медведь фыркнул, и в темноте блеснули его зубы.

- Да не сплю я всю зиму, не верь этим сказкам. От силы дней сорок, не больше.

- А дальше что? — не унимался я.

- А дальше? Дальше снег ем, - ответил он. - Жду, когда бобики придут, еду мне принесут. Волонтёры. Я удивленно посмотрел на него.

- Кто такие бобики?

- Бобики? — медведь повернул ко мне свою морду. — Ну, это двуногие, как ты.

- А почему «бобики»-то? — не понял я.

Медведь вздохнул, словно объяснял что-то очевидное.

- Ну, идут они по лесу, и с ними вечно бегает пес мелкий. А они почти ничего и не говорят, только орут: «Бобик! Бобик!».

Я покачал головой и усмехнулся.

- Логично.

И тут раздался страшный, незнакомый вой и гулкое, рваное рычание, словно эхо. Медведь притих.

- Дела плохи, - прошептал он, и в его голосе впервые послышался страх. - Похоже, вервольф в лес заявился. Снова.

Миша чуть высунул голову из берлоги, огляделся и мгновенно спрятался обратно. И тут стая псов, что гоняла вокруг, разом перестала лаять и принялась визжать. Да визжать так, как будто их били, рвали на куски или ели живьем.

- Тихо, - прошипел медведь, прижимая меня к земле. - Просто сидим тихо, и он потом просто уйдет. Молчи.

Я послушно кивал, затаив дыхание. Рычание и вой чудовища вперемешку с визгами дворняг еще какое-то время продолжалось, но стало постепенно утихать и отдаляться.

- Добивает последних, тех, кто пытался убежать, - мрачно вымолвил медведь, прислушиваясь к затихающим звукам. - Он, а может и она, короче, этот вервольф... Раньше только в високосный год приходил, в мае. А теперь всё чаще и чаще.

Прошло минут двадцать. В берлоге стояла полная тишина. Я робко произнес вслух:

- Вроде, миновало. Надо как-то идти мне дальше. Медведь тяжело вздохнул в темноте.

- Оставь мне одну сигаретку и иди, если хочешь. Я тут останусь, нехорошо мне что-то. Иди, двуногий, пока можешь.

Я вылез, огляделся. Туман ушел, как будто его и не было. Попрощался с Мишкой и двинулся в сторону оставленной тропинки, чтобы продолжить путь дальше.

И тут я увидел в свете луны на земле бесформенные куски и черные пятна. Пахло псиной и кровью. Чем дальше я шел, тем больше валялось этих неопознанных комков. «Черт! — пронеслось в голове. — Это же все, что оставил вервольф от целой стаи...»

Ноги стали ватными, а внутри похолодело. «А мне идти как раз в ту сторону, куда этот монстр удалился. Прямо по его следу. Что же делать, назад возвращаться?...»

Я замер на месте, вглядываясь в мрак между деревьями. «Или тихо, как мышь, пробираться дальше? Вдруг он уже далеко? А если он притаился и ждет?»

Через некоторое время меня привлекла впереди большая поляна и костёр на ней. На костре кипел невообразимых размеров чан, от него вилась трубка и ещё какие-то ёмкости. На земле стояли ящики с пустыми бутылками. Тянуло брагой и сивухой. У костра прохаживались люди спортивного телосложения и соответственно в спортивных костюмах и одинаковых чёрных шапочках модели Condom. Я решил обойти стороной эту полянку и не связываться с этими самогонщиками, но снова предательски хрустнула ветка, на которую я наступил. Раздались крики.

- Вон! Вон там!- Стреляй! Стреляй, а то уйдет! - Он на нашу точку легавых навести может! Стреляй!

Потом - выстрелы. Я бежал, даже не пригибаясь, по правой руке что-то сильно хлестнуло, но я не стал смотреть, не до этого было. А потом я снова услышал тот жуткий рык вервольфа, но уже позади, с поляны. Там начался грохот, выстрелы, крики, вопли и этот чудовищный рёв оборотня. «Похоже, я им уже не интересен, — пронеслось в голове. — Раз смогли приманить вервольфа, себе на погибель». Я смотрю на свою ладонь и понимаю, что в ней дыра от пули. Прямо насквозь. И кровь сочится. Я быстро сорвал с себя бандану и замотал ею руку.

Кое-как добрался до пруда, а значит, конец путешествию близко. Вода стояла черная и неподвижная, и только луна колыхалась в ней. Тут я впервые увидел вервольфа собственными глазами. Он был невелик ростом, почти с обычного человека, а не как в легендах. Стоял на противоположном берегу, выгнув спину, запрокинув мохнатую вытянутую морду, и голос его был уже не яростным ревом, а тоскливым, протяжным воем, почти плачем. Потом он начал рыть землю задними лапами, с ожесточением швыряя комья грязи в темную воду.

И пока я затаился, боясь пошевелиться, луну медленно заволокло тучами. Свет померк, и берег напротив поглотила тень. Вой оборвался. Я услышал шелест листьев, хруст веток - и тишина. Он ушел, скрылся в чаще. А мне-то как раз и нужно было идти в аккурат именно туда, чтобы найти грунтовую дорогу до Наташиного дома.

Всё, лес остался позади. Вижу Наташин дом, кое-где в окнах теплится свет. К подъезду, медленно переставляя ноги, идет какая-то женщина странного вида. И тут она ко мне поворачивается и подходит близко-близко. Я с ужасом понимаю, что ее лицо — это лицо Наташи. Но на голове торчат два острых волчьих уха, а на пальцах вместо ногтей — короткие, черные когти.

- Наташа? — выдохнул я, отступая на шаг. — Это т-ты?

Она кивнула.

- Да, это я, — ее голос был хриплым. Она продолжила. - Для кого-то это миф, страшилка, — она усмехнулась. — А для кого-то проклятие, внутренний зверь. Он просыпается, когда я злюсь и попадаю под свет полной луны. А я на тебя очень злилась, что ты не брал трубку и перестал отвечать.

- Значит, это ты там, в лесу? Со стаей? И с этими самогонщиками разобралась?

- Я, — подтвердила она. — Охраняла. Чтобы ты дошел. Чтобы никто тебе не помешал прийти ко мне. Хотя, — ее взгляд упал на мою замотанную руку, — не уберегла до конца.

Потом она вдруг опустилась на корточки, резким движением сорвала окровавленную бандану и лизнула мою сквозную рану. Язык был шершавый и обжигающе горячий. Я ахнул, но не от боли — плоть на ладони стала шевелиться, затягиваясь прямо на глазах, оставляя лишь розовый свежий шрам. И пока рана заживала, с самой Наташи словно спадала шелуха зверя. Уши на ее голове становились все меньше, пока совсем не скрылись в волосах. Когти на пальцах поблекли и втянулись, снова став обычными ногтями. Она выпрямилась, и передо мной стояла та самая Наташа, которую я знал, только очень-очень уставшая.

- Иногда я могу это контролировать, - тихо сказала Наташа. - А иногда... нет. Сила просто накатывает, как прилив, растекается по жилам. И я боюсь, что однажды... однажды я не смогу остановиться и убью даже тебя. То, что во мне... оно сильнее. Мне так жаль, любимый...

- Лучше пусть меня убьет та, кто действительно меня любит.

Так мы и стали жить - то у неё, то у меня, пряча от всех нашу тайну. Три года. Три года мы держали данное друг другу слово — никогда не заходить в тот лес. А перед полнолуниями мы запирались в самой дальней комнате, и я плотно занавешивал все окна тяжелыми шторами, превращая наше убежище в светонепроницаемую крепость.

Но однажды все пошло наперекосяк.

- Ты опять всё сделал не так! — её голос сорвался. — Ты никогда не понимаешь, чего я на самом деле хочу! Никогда!

- Наташа, успокойся, — попытался я вставить хоть слово.

- Нет! Ты думаешь, что занавешенные окна — это решение? Ты думаешь, что спрятаться — это выход? Ты не угадал моё истинное желание! Я хотела силы, я хотела не прятаться, а владеть этим! А ты, ты предлагаешь мне только страх и тьму!