Анджей Малкович – Спящие под камнем (страница 3)

Тайлу посмотрел на него так, словно вопрос был неприличным.

– Та, кто знает.

* * *

Прохождение сифона заняло полтора часа – на пятерых, с оборудованием. Полтора часа, растянувшихся в вечность.

Виктор шёл первым. Это было не обсуждаемо – руководитель всегда первый. Он проверил гидрокостюм, зажал загубник, включил подводный фонарь и лёг в воду.

Холод ударил даже через неопрен. Четыре градуса. Вода – кристально прозрачная, но лишённая цвета, лишённая жизни. Вода-невидимка. Стенки сифона – гладкие, отполированные тысячелетиями подземного потока, – обхватывали тело, как горло сжимает крик. Виктор полз, перебирая руками по камню, и фонарь выхватывал впереди только бесконечную утробу – сужающуюся, изгибающуюся, живую.

Камень не сжимается*, – повторял он про себя. – *Это иллюзия. Клаустрофобическая проекция. Стенки не двигаются.

Стенки не двигались. Но его тело было с этим не согласно. Тело помнило всё: как его зажало в Крубера-Воронья на глубине семисот метров, когда он был молод и бесстрашен, и как он лежал в трещине двенадцать часов, пока напарник ходил за помощью, и думал: «Вот оно. Вот так это бывает. Гора просто сожмёт рёбра, и всё». Тело помнило, и поэтому тело хотело назад, наверх, на свет – но Виктор не был своим телом. Он был совокупностью решений, и решение было принято.

Двенадцать метров.

Он вынырнул с другой стороны – и задохнулся. Не от недостатка воздуха. От тепла.

Воздух за сифоном был тёплым. Двадцать два градуса – портативный термометр, вмонтированный в часы, показал цифру, которая не имела права существовать на глубине двухсот с лишним метров, в карстовой системе, где среднегодовая температура составляла четыре градуса по Цельсию. Двадцать два. Как летний вечер на поверхности.

– Что за… – начал Виктор, но закончить не успел: за ним из воды показалась Дина.

Она прошла сифон быстрее всех – молча, ровно, как будто делала это каждый день. Выбралась на камень, стянула маску и замерла.

– Ты чувствуешь? – спросила она.

– Температуру? Да. Аномалия. Возможно, геотермальный источник поблизости—

– Нет. Не температуру.

Виктор не чувствовал ничего, кроме температуры. Но что-то в голосе Дины – не страх, не удивление, а узнавание – заставило его промолчать.

Марта вышла третьей – бледная, с трясущимися руками. Сифон дался ей тяжело. Её широкие плечи – наследство баварских предков – едва прошли в самом узком месте. Она легла на спину, закрыла глаза и дышала – долго, с присвистом.

– Всё, – сказала она наконец. – Больше никогда. Ни за какую науку.

Четвёртым – Лёша. Его вытянули за руки. Он был белый, как известняк, и его трясло – мелкой, частой дрожью, как провод под напряжением. Виктор дал ему воды, заставил дышать по счёту. Через десять минут Лёша пришёл в себя, огляделся – и вдруг улыбнулся.

– Тепло, – сказал он. – Как дома.

Последним – Егор. И с Егором было плохо.

Он вошёл в сифон с включённой GoPro – привычка, инстинкт, контент превыше всего – и на середине, в самой узкой точке, камера зацепилась за выступ. Пять секунд – пока он отцеплял крепление, пока вода заливала маску, пока стенки сжимались (они не сжимались, но его мозг уже не различал факт от галлюцинации) – эти пять секунд сломали что-то внутри.

Он вышел из воды рывком, содрав кожу на локте о камень, сорвал маску и закричал – коротко, некрасиво, по-животному. Потом опёрся о стену и его вырвало.

Никто ничего не сказал. Виктор молча протянул ему полотенце. Егор взял его и вытер лицо. Руки ходили ходуном.

– Нормально, – выдавил он. – Я нормально. Чуть застрял. Бывает.

Камеру он не включил. Впервые за экспедицию.

* * *

Галерея за сифоном была другой.

Виктор пытался сформулировать – чем именно другой, – и не мог. Геометрия та же: карстовая полость, горизонтальное развитие, потолок метра три-четыре. Порода та же – девонский известняк, серовато-жёлтый, слоистый. Но что-то изменилось в пропорциях. В углах. В том, как звук вёл себя, долетая до стен и не возвращаясь – словно галерея поглощала эхо.

И тепло. Ровное, мягкое, обволакивающее – не геотермальное (геотермальное тепло идёт снизу, локально, с серным привкусом), а – другое. Как если бы сам воздух был нагрет изнутри.

Они шли сорок минут. Галерея поворачивала, поднималась, опускалась – без видимой закономерности, как русло реки, которая течёт не по рельефу, а по настроению. Виктор автоматически наносил путь на планшет – каждый поворот, каждый спуск, каждое ответвление. Дина замеряла влажность и температуру через равные интервалы. Марта собирала образцы. Лёша нёс общий груз. Егор шёл последним и молчал.

А потом галерея кончилась.

Не тупиком. Не сужением. Она просто – кончилась, как фраза кончается точкой. Последний поворот – и стены раздвинулись, и потолок взлетел, и темнота впереди раскрылась, как зрачок, который стал всем глазом.

Они стояли на пороге зала.

Глава 4. Зал Семерых

Лучи фонарей вонзились в темноту и растворились.

Не рассеялись – растворились. Как сахар в горячем чае – были и не стали. Свет уходил вперёд, вверх, в стороны – и не находил, от чего отразиться. Стены, если они существовали, были слишком далеко. Потолок – слишком высоко. Пространство перед ними было больше, чем имело право быть. Больше, чем позволяла геология, здравый смысл и диаметр горы.

– Боже мой, – прошептал Лёша.

Виктор достал лазерный дальномер. Направил вперёд. Прибор показал дистанцию до ближайшей стены: сто восемьдесят семь метров. Направил вверх: потолок – девяносто шесть. Направил в стороны: сто двадцать влево, сто сорок вправо.

Зал подземного собора. Нет – подземного города. Нет – подземного мира. Объём, в котором можно было бы разместить многоэтажный дом, и он выглядел бы табуреткой в бальном зале.

– Это невозможно, – сказал Виктор. Он произнёс это спокойно, как констатацию факта, как диагноз. – Карстовая полость такого объёма в данном геологическом контексте невозможна. Несущая способность кровли не может поддерживать свод на таком расстоянии без колонн. Это… это нарушает механику горных пород.

– И тем не менее мы стоим, – сказала Марта. – И свод не падает.

Они вошли.

Пол зала был гладким. Не отполированным водой – водная эрозия оставляет характерный микрорельеф, волнообразный, направленный. Здесь поверхность была ровной, как стекло, как лёд замёрзшего озера. Как будто кто-то – или что-то – сгладил камень, убрав всё лишнее, оставив только чистую плоскость.

Они прошли шагов пятьдесят – и Дина остановилась.

– Выключите фонари, – сказала она.

– Что? – Егор рефлекторно вцепился в свой.

– Пожалуйста. На секунду. Выключите.

Виктор первым щёлкнул тумблер. Потом Марта. Лёша. Дина. Егор – последним, с нескрываемой неохотой.

Темнота.

Но не полная.

Не сразу – через несколько секунд, когда зрачки расширились до предела – они увидели свет. Слабый, голубоватый, как свечение экрана в тёмной комнате. Он шёл отовсюду и ниоткуда. Он был разлит в воздухе, как туман, и казалось, что сам камень светится – изнутри, нехотя, как остывающий уголь.

И в этом свечении они увидели их.

* * *

Семь каменных постаментов.

Расположены по кругу, на равных расстояниях друг от друга, радиусом метров пятнадцать. Каждый постамент – монолит высотой по колено, вытесанный из той же породы, что и пол, словно выросший из него, как зуб из челюсти. На шести из семи – человеческие фигуры.

Они сидели в позе лотоса. Спина прямая, подбородок чуть опущен, ладони развёрнуты вверх на скрещённых коленях. Закрытые глаза. Неподвижность – абсолютная, нечеловеческая, невозможная. Не та неподвижность, которую принимают мёртвые; мёртвые – расслаблены, обмякли, сданы гравитации. Эти – держали форму. Как будто каждая мышца была зафиксирована в последнем усилии воли и осталась в нём – навечно.

Виктор включил фонарь. Луч упал на ближайшую фигуру.

Старик. Широкое скуластое лицо. Кожа – тёмная, дубленая, цвета старого ореха, но не высохшая, не пергаментная, не мумифицированная. Кожа – живая. Поры, морщины, едва заметный пушок на верхней губе. Волосы – седые, собранные в пучок, перехваченные кожаным ремешком. Одежда – грубая ткань, похожая на войлок, но более тонкая; безрукавный халат, подпоясанный кожаным ремнём с медной пряжкой, позеленевшей от времени. Сапоги из сыромятной кожи. На шее – амулет: камень с выбитой тамгой – родовым знаком, какой носили тюркские кочевники тысячу лет назад.

– Десятый-двенадцатый век, – прошептала Дина. – Тюрок. Или кыргыз. Раннее средневековье.

Виктор перевёл луч. Следующая фигура.

Женщина. Молодая – лет двадцати пяти, не больше. Монголоидная внешность, высокие скулы, узкие глаза. На ней – шаманское облачение: кожаная куртка, расшитая бисером и раковинами каури, с подвесками из костяных пластин, которые при жизни должны были звенеть при каждом движении. Сейчас – тишина. На голове – кожаный обруч с нашитыми перьями филина, потемневшими, но не истлевшими.

Третий. Мужчина средних лет, бритоголовый, в монашеском одеянии тибетского типа – бордовая ткань, перекинутая через левое плечо, обнажающая правое. На запястье – чётки из сандалового дерева. Лицо – спокойное, чуть вытянутое, с тонкими чертами. Буддийский монах. Мог быть восемнадцатый век. Мог – четырнадцатый. Датировка на глаз невозможна.

Четвёртый. И здесь Марта подошла ближе, а Виктор почувствовал, как по спине побежал холодок, хотя в зале было двадцать два градуса.