Андрус Кивиряхк – Последний, кто знал змеиную молвь (страница 30)

Тамбет и впрямь не позволил бы. Его неприязнь к нашей семье по-прежнему была велика. Я, правда, не прятался больше в кусты, завидев его, как в детстве, это было бы смешно, ведь теперь я стал ростом выше Тамбета, но мы никогда не здоровались.

Вообще-то ситуация, что сложилась в то время в лесу, была достаточно странная. Людей осталось раз-два и обчелся, но мы не общались друг с другом. Тамбет с Малл проносились мимо нас важными птицами, даже головы не поворачивали.

Хийетарк Юльгас, он еще был жив, хотя и постарел здорово и сильно усох, все-таки замечал нас и даже заговаривал, но лишь затем, чтобы проклясть и выкрикнуть угрозы. Он явно спятил от бдений в опустевшей роще, всюду мерещились ему духи, и частенько можно было видеть, как он, преклонив колени у какого-нибудь дерева, приносит жертву духу, живущему в его дупле. Он стал истинным наказанием для мелкой живности, его путь отмечал кровавый след. С помощью заветных заклятий он заставлял белок, зайцев и ласок замереть, а затем сворачивал им шею. Потом он ползал на коленках вокруг какого-нибудь дуба или липы, смазывая кровью корни дерева. В конце концов он убирался, и тут же ему мерещился очередной дух, которому непременно следует поклониться и умиротворить его, и отвратная кровавая церемония начиналась по новой. Лисы и хорьки следовали за ним по пятам, пожирая останки принесенных в жертву зверюшек. И хорошо, что они делали это, иначе в лесу было бы не продохнуть от зловонья.

Нашу семью Юльгас всегда осыпал проклятиями, кричал, чтоб мы немедленно начали посещать священную рощу, иначе, мол, появятся священные псы и загрызут нас. Я всю жизнь прожил в лесу, но никаких священных псов сроду не встречал, так что угрозы его я всерьез не воспринимал. Впечатление Юльгас производил отталкивающее, и я, честно признаюсь, с нетерпением ждал, когда же он наконец помрет. С виду он вот-вот должен был протянуть ноги: от него остались уже одна кожа да кости, седая борода в колтунах болталась до пупа, свалявшиеся космы топорщились во все стороны. Он почти ничего не ел и держался на ногах лишь благодаря своему безумию. Но это была надежная опора. Он отнюдь не помирал.

Кроме Тамбета и Малл, тихо презиравших нас, и Юльгаса, который в лицо нам орал проклятья, по-прежнему жив был Мёме, который всё больше походил на болотную кочку. Одежда его поросла мхом, в бороде застряли дохлые букашки, облетающая листва и прочий сор. Из всего этого сора выглядывала лишь пара глаз с ресницами, опутанными паутиной, да мясистые красные губы. К этим губам Мёме то и дело подносил баклажку с вином. Совершенно непонятно, как ему удавалось добывать выпивку; судя по его виду, впору было предположить, что задница его пустила корни, которыми он врос в землю. Однако, по всей видимости, эта человеческая кочка была еще способна подниматься и убивать — ведь разжиться вином можно было, не иначе как убив монаха или железного человека.

С другими людьми Мёме общался мало. Иногда, встречая меня вместе с Хийе, он выкрикивал что-нибудь непотребное, и мы уходили подальше. Как-то раз мне случилось увидеть, как Юльгас, очевидно, приняв Мёме за какого-нибудь лесовика или духа-хранителя мхов, пытался принести ему жертву. Тут Мёме с потрясающей точностью плюнул Юльгасу прямо в глаз, и Юльгас дал деру, словно его укусили за нос.

Обитали в лесу еще и зверолюди Пирре и Ряэк, только теперь они не жили больше в своей старой пещере, а перебрались на дерево. Дело в том, что в своей тяге к стародавним обычаям они дошли до того, что жизнь в пещере стала казаться им чересчур новомодной. Им хотелось вернуться по возможности назад, в прошлое, они верили, что лишь пращуры знали правду, а все дальнейшее развитие есть не что иное, как неуклонное скатывание в болото. Жители деревни, на их взгляд, уже погрязли в нем с головой, я — так чуть ли не по шею, а самое надежное — сидеть голым задом на суку.

Они утверждали, что чувствуют себя теперь куда здоровее, что только образ жизни, унаследованный от предков, способен обеспечить покой и счастье. По мне так жить на деревьях сплошное неудобство, и мне было противно наблюдать, как Пирре медленно, неуверенно взбирается на какую-то елку, кривясь, когда иголки царапают его голый хрен. Пирре и Ряэк все-таки зверолюди, а не древние человекообразные, и жить на деревьях было им непривычно и трудно. К тому же они были уже немолоды, шерсть их поседела, и им было весьма трудно удерживать на ветвях равновесие. Однако во имя своих убеждений они были готовы на любые муки.

Я навещал их довольно часто, ведь больше проведать мне было некого. К тому же и Пирре и Ряэк, невзирая на свои чудаческие ценности, были существа славные. Жива была еще и их вошь, как будто росту тела сопутствовала и продолжительность жизни. Она наверняка была самая старая вошь на свете. Вслед за Пирре и Ряэк она тоже перебралась на дерево и сидела там, как огромная белая сова. Только если появлялась Хийе, она проворно спускалась по стволу и принималась тереться о ее ноги.

Хийе выросла и не могла больше ездить на ней верхом, хотя вошь, похоже, не понимала этого и всякий раз призывно подставляла спину. Хийе гладила и похлопывала ее, брала за ногу, как берут за руку ребенка, и вошь радостно скакала рядом с ней на остальных ножках.

В тот день я тоже был у Пирре с Ряэк, и зверолюди в очередной раз рассказывали мне, насколько правильно поступали пращуры, проводя всю жизнь в кронах деревьев, и какой прекрасный вид открывается с вершины ели. Я видал, как Пирре и Ряэк болтались там в вышине, и всегда боялся, что они сорвутся и убьются, потому что макушка ели угрожающе раскачивалась под их тяжестью. Однажды Ряэк чуть не упала, к счастью, сиськи ее прилипли к смолистому стволу, и это спасло ей жизнь. Потом, конечно, зверолюди рассказывали, как умны были предки, что селились именно на смолистых деревьях, и не могли надивиться сообразительности древних человекоподобных.

Пирре и Ряэк почти перестали спускаться с деревьев, их вшивый питомник тоже находился наверху, а когда зверолюдям требовалось достать что-то с земли, например, земляники или брусники, то вши спускались по ягоды.

Я как раз устроился под деревом, прислушиваясь к разговору Пирре и Ряэк, как вдруг почувствовал, что кто-то прополз по моей ступне. Оказалось, это Инц. Он стал уже совсем взрослым, большим и сильным змеиным королем с золотой короной во лбу. Он положил голову мне на плечо и шепнул, что хочет мне сообщить что-то.

Я распрощался со зверолюдьми и вместе с Инцем направился к большому пню, на котором он любил понежиться на солнышке. Инц стал какой-то толстый. Я подумал, что он недавно поел и теперь переваривает добычу. Инц вполз на пень, застенчиво взглянул на меня и сказал:

— Знаешь, Лемет, у меня для тебя новость — у меня будут дети.

Вот так новость! Я и понятия не имел, что у Инца есть невеста. Разумеется, иногда я видал его в сообществе других змей, но, во-первых, очень трудно разобраться, где самцы и где самки, а во-вторых, я никогда не замечал, чтоб Инц нежничал с кем-то из змей. Я был весьма удивлен и даже немножко обиделся, что Инц не познакомил меня со своей подружкой, и сказал:

— Ну что ж, поздравляю! Такая неожиданность. Почему ты мне никогда не показывал свою невесту?

— Невесту? Какую невесту? — удивился Инц.

— Ну, ту, что сделает тебя отцом, — объяснил я.

— Да нет, я же не отцом стану! — ответил Инц. — Я стану мамой. У меня будут детки. Лемет! Ты что — думал, я самец? Я гадючья самка.

Я уставился на нее с таким видом, словно она сказала, что она не гадюка, а рысь. Инц смотрела на меня с тем же недоумением.

— Я думала, ты знаешь! Лемет, мы так давно дружим, как это возможно, что ты считал меня самцом? Разве я похожа на змеиного самца? Лемет, да посмотри же на меня, ведь сразу видно, что я не самец!

Я посмотрел, но понял только то, что говорю с гадюкой. Самец это или самка — мне было невдомек.

— Я так сразу поняла, что ты парень, — обиженно сказала Инц.

— По мне это ведь сразу видно, — ответил я. — Борода, например. У женщин ее не бывает. Инц, я правда и подумать не мог! К тому же ты сама сказала, что тебя можно звать Инц.

— Ну и что?

— Инц — мужское имя.

— Я не знала. Думала, просто красивое слово, и оно нравится мне как имя. Я и вправду потрясена твоей глупостью.

— Я тоже потрясен. Потрясен, что ты не самец.

Мы помолчали.

— Ну, вообще-то это же ничего не меняет, — решила наконец Инц. — Теперь ты во всяком случае знаешь, что у меня будут дети. Уже скоро родятся. Я хотела сообщить тебе, потому что ты мой друг, хотя и тупой, даже змеиного самца от самки не умеешь отличить.

— Прости. Но как ты сказала, это же ничего не меняет. Мы ведь останемся друзьями, и я очень рад, что ты скоро станешь матерью. А отец кто?

— Ах, да гад один, — беззаботно отозвалась Инц. — Встретились как-то ночью, у обоих время спаривания, так и получилось. Больше мы не встречались, да и охоты нет. Довольно глупый субъект, пусть себе ползает.

— Как же так? — удивился я. — Он, что, не собирается своих детей растить? Вы разве не поженитесь?

— О, как высокопарно! — развеселилась Инц. — У нас это не принято.

— Но твои родители до сих пор живут вместе, — заметил я.

— Ну да, только это исключение. Они ведь дружили задолго до того, как завели детей. По большей части просто спариваются и всё. И если сразу не понесешь, ищешь другого самца, пока не получится. А как у вас, у людей с этим делом?