Андри Магнасон – LoveStar (страница 22)
Симон прокашлялся и перешел к главному вопросу. Продажа книги была для него просто разминкой. Пока они сидели в кафе, все, о чем они говорили, сводилось к одному – словно игла проигрывателя описывала круги по пластинке, неотвратимо стремясь к центру – своей конечной цели. – Как там дела у вас с Сигрид? – спросил Симон, потягивая пиво.
– Мы не подходим друг другу математически, – ответил Индриди печально.
– Жалко, – отозвался Симон. – Но если смотреть на вещи оптимистично, ты же должен быть рад за нее. Нельзя грустить из-за чужого счастья.
– Вафли «Принц», наверно, нельзя, – сказал Индриди.
– Твое время еще придет, дружище Индриди, будь умнее и помни мудрые слова Лавстара: «Спасай того, кого любишь». По-моему, это важнейшая истина. Мы с Марией решили проверить, сможем ли спасти друг друга. Сначала было трудно, но сейчас у нас все хорошо (стоило вспомнить Марию, и у Симона подступил комок к горлу).
– Но у нас все совсем по-особенному, – возразил Индриди. – Ты не поймешь, как у нас все устроено. Наши отношения уникальны.
– Уникальны? Ну, например, о чем вы говорите друг с другом?
– О чем?.. – Индриди задумался. – Ну, по-разному. Иногда лежим весь вечер и говорим.
– Так о чем вы говорите?
Индриди снова задумался, но не смог припомнить ни одной темы, которую они обсуждали.
– Я точно не знаю, – ответил он.
– А чем вы занимаетесь вместе?
Индриди снова задумался и пожал плечами.
– Да тем же, чем все, – сказал он. – Живем, а в промежутках обнимаемся.
Симон с трудом скрывал, что отношения Индриди и Сигрид всегда казались ему довольно-таки нездоровыми. Хотя «нездоровые» – это, пожалуй, чересчур. Вместе Индриди и Сигрид были невероятно милые, почти что во всех отношениях приятные – и даже интересные – люди, но они были какие-то слишком страстные. Все время запускали руки друг другу за спину и щупали друг друга за ягодицы. Было что-то потно-жаркое в их взглядах, в том, как они целовались безо всякой причины. И хотя они не всегда целовались с языком, их поцелуи все равно были горячими и влажными: губы подставлены, глаза полузакрыты, так что видны одни белки, как у ожившего мертвеца. И если уж они так себя вели при посторонних, то нетрудно было догадаться, что они себе позволяют наедине. Симону было неприятно пожимать им руки: как будто гладишь улитку или поворачиваешь захватанную ручку в общественном туалете; никогда не знаешь, куда эти руки толь-ко что совали.
Симон наблюдал, как Индриди подносит к лицу указательный палец. Его передернуло. Он подозревал, что эти двое, перед тем как разойтись по своим работам, трутся друг об друга пальцами или тыльной стороной ладони, чтобы сохранить запах. Вдобавок у обоих имелся характерный тик – расширение ноздрей. Симон был уверен, что они регулярно отправляют друг другу сообщения: «Понюхай меня», – чтобы одновременно нюхать запах друг друга. Еще он подозревал, что у них всегда открыт телефонный канал друг с другом, даже когда они не разговаривают, просто чтобы слышать, что оба живы и дышат. Если Симон случайно встречал Сигрид в магазине, она нередко цитировала слово в слово то, что он обсуждал с Индриди с утра. Симон пытался не раздражаться на них, напоминал себе, что они вообще-то славные ребята, их не в чем упрекнуть, но все равно Индриди и Сигрид были слишком жаркие, и во всем их поведении сквозило что-то отчаянное, обреченное.
– Я бы поступил так, как велит научный расчет, – сказал Симон. – По статистике любовь вроде твоей живет самое большее пять лет и семь месяцев. Статистику не перешибешь. Когда проект «ВПаре» достигнет завершения и весь мир сольется воедино, любовь будет молоком течь поверх границ, а все войны и противоречия уйдут в песок. Но для этого от каждого потребуется сделать усилие.
– Я не хочу ее отпускать никогда, – сказал Индриди. – Без нее я и часа не проживу.
«Философский аргумент не подошел?» – подумал Симон. Он наблюдал за Индриди; тот поднес указательный палец к носу, понюхал и засунул в рот. Симону стало дурно. Вот сейчас ему точно пришло сообщение: «Понюхай меня и полижи». Симон отпил еще пива и продолжил наступление:
– Я твой друг, и я бы никогда не посоветовал вам разойтись, если бы не знал, что это пойдет вам обоим на пользу. Ведь предложение для новых клиентов действует только до конца года, а потом цена вырастет. И что будет, если ваша любовь наконец угаснет и вы захотите встретить свою идеальную пару? Прогадаете на сотни тысяч.
– Для меня Сигрид бесценна, – возразил Индриди и покачал головой. – Любовь в деньгах не измеришь.
Симона перекосило с досады. Денежный аргумент не сработал. Философский тоже провалился. Он сделал глубокий вдох и ухватился за последнюю соломинку: сочувствие Индриди к обиженным судьбой.
– Я только надеюсь, что он это переживет, – сказал он.
– Кто?
– Я надеюсь, что у того, кого
– Чего не знаешь?
– Понимаешь, – сказал Симон осторожным тоном, – некоторые в такой ситуации не готовы дальше жить, ты это должен осознавать… Суицид.
Индриди уставился на остатки ржанбургера. Симон серьезно взглянул на него:
– Я бы так не говорил, если б не знал, что это вам обоим на пользу. Если вторая половинка твоей Сигрид уйдет из жизни, а тебя вскоре после этого рассчитают, начнется кошмарная цепная реакция. Подумай хорошенько, дружище Индриди. Это не игра. Пойми, чем это может аукнуться.
Индриди молчал и думал, но вдруг неожиданно взвизгнул:
– Не забудь про встречу, Симон!
Симон взглянул на часы.
– Спасибо. Я чуть было не забыл. Надо бежать. Увидимся! – И Симон поспешил прочь по коридору.
– Ты не мог бы мне одолжить немного? – закричал Индриди ему вслед.
– Извини, я без гроша в кармане! – ответил тот и скрылся из виду.
Индриди стал обдумывать свое положение. «Кошмарная цепная реакция».
Он остался сидеть за столом, не понимая, что ему делать. Ему захотелось заглянуть в «Печальку» и получить подтверждение, что все идет так, как должно, но он посмотрел на людей на лавочках вокруг соседнего сквера и удержался… Там всегда обретались жертвы «Печальки», одержимые мрачными историями, которые она им создавала. Те, кто уходил в «Печальку» глубже всех, тратя на нее все свои деньги, предельно остро осознавали, что могло бы случиться, а отсюда – и что еще может случиться. Поэтому они ходили, держась за стену, чтобы как можно меньше влиять на мир вокруг, тщательно обдумывали каждый поступок и испытывали приступы паники всякий раз, когда нужно было принять решение или изменить курс, потому что буквально каждый шаг мог привести к концу света. Потом, когда эти люди просматривали свою жизнь через «Печальку», всегда становилось ясно, что все до единого их решения (обычно принятые после пары часов обдумывания) оказывались верными: «Хорошо, что я надел красные штаны, иначе меня бы уже не было на свете. Хорошо, что я во всем поступал с осторожностью, тщательно продумывал свой выбор, говорил потише, не раскачивал мир и заглядывал в “Печальку”».
Хотя те, кто подсаживался на «Печальку», пытались как можно меньше влиять на мир, именно они бросались в глаза больше других. Взять, например, ту женщину, что все время сидела на остановке на площади Лайкьярторг и ждала автобуса, но отказывалась садиться в него, когда он подъезжал. Она всякий раз останавливала себя и думала: «А вдруг он увезет меня на верную смерть». Тогда она решала сесть на следующий, потом на следующий, и наконец так и осталась сидеть на остановке, иногда просила бездомных угостить ее пивом и все время открывала «Печальку», которая тут же выводила ответ: «Да, все автобусы до последнего увезли бы тебя на верную смерть».
Канатоходцу нельзя смотреть вниз, иначе он потеряет равновесие. А эти люди смотрели вниз все время. Они глядели в бездну и теряли равновесие. Индриди почувствовал, что сам вот-вот утратит равновесие, и убедил себя не смотреть вниз. К столу подошел официант. На нем были черная мантия и парик. Индриди сидел и удивленно смотрел на него, а тот нависал над ним, как английский судья.
– Мне нечем заплатить. Можно отработать мытьем посуды? – спросил Индриди.
– К сожалению, мытье посуды сейчас не предоставляем, – ответил официант строго. – Можете отработать ревуном. Десять раз сбросим на вас рекламу ржанбургера.
«Вот дерут», – подумал Индриди и сделал встречное предложение:
– Может, один раз зарядите на ревушку?
– Эпилептический припадок с текстом в пятничный прайм-тайм, – отрезал тот.
– Припадок с текстом? – переспросил Индриди.
– Редкая и эффективная форма ревушки. Накрепко вбивает текст в память аудитории.
Индриди нехотя согласился на эти условия. Значит, в какой-то момент в пятницу у него случится приступ судорог где-нибудь в людном месте, и его рекламный текст крепко отпечатается в памяти всех присутствующих: «У ВАС ТОЖЕ БУДЕТ ПРИПАДОК, ЕСЛИ ВЫ ПРОПУСТИТЕ АКЦИЮ НА РЖАНБУРГЕРЫ ОТ THE THING!»
Когда Индриди пришел домой, Сигрид была не в духе. Свой обеденный перерыв она потратила на перепалку с разъяренным соседом из-за громкого шума, который сегодня доносился из их квартиры.
– Ты поставил музыку на полную громкость и пропал! Я уж подумала, ты умер или что-то вроде того! Ты о чем вообще думал?
– Я встречался с Симоном, мы обедали.