Андрей Звонков – Кровь и Судьба. Anamnesis morbi (страница 7)

[20] ВВ – внутренние войска.

[21] Эсхил – древнегреческий драматург, поэт.

Глава 4. Маркетолог поневоле

Получив визитную карточку Бланка, Гарин задумался. Сам по себе этот звонок никого ни к чему не обязывал. Позвонить – не проблема. А что сказать?

«– Здрасьте, вам унитазы не нужны?

– Был нужен, да уже взяли…

– А может, и я на что сгожусь?

– Может, и сгодишься…»

– Если рот пошире открывать будешь, – вслух закончил Гарин воображаемый диалог.

Этот анекдот на тему эпизода из фильма «Неуловимые мстители» приходил на память всякий раз, когда Жора пытался представить грядущий разговор с Бланком.

А какой он кардиолог? Год интернатуры у Марка – это не специальность. Это так, всё равно как если просидеть год в кухне лучшего ресторана, наслаждаясь запахами и видя, как работают профессиональные кулинары: так поваром не станешь. Пассажиром не научиться водить машину, сколько ни следи за шофером. Читатель не станет писателем, если сам писать не начнет…

А что ему предложит проктолог Бланк? Черт возьми, какая вообще связь кардиологии с проктологией? Такая, как сказал бы дед: «Жора, чему ты удивляешься? Для России это же нормально – всё делать исключительно через задницу!»

Отец сказал, что Бланк создает частную клинику. И набирает салаг? Это невозможно. А может быть, не гадать, а взять да и позвонить?

На дворе происходит черт-те что… ГКЧП провалился. Ельцин слез с танка.

Гарин и не собирался ехать к Белому дому, но совсем не потому, что мама запретила, а потому, что всей душой был на стороне взбунтовавшихся коммунистов.

Мама Мария сидела целыми днями в обнимку с приемником «Сони» и слушала «Эхо Москвы», «Голос Америки» и «Радио Свобода», которые перестали глушить. Она была за демократического президента – Ельцина.

– Как хорошо, что дед не дожил до этого позора, – сказал отец, глядя, как на экране вице-президент СССР Янаев дрожащими руками вытирает нос. – Он всегда говорил: взял пистолет – стреляй. Или не бери…

– Саша, что ты говоришь? – ужаснулась мама.

– Что вижу, – мрачно ответил отец. – Ельцину Союз не нужен. Он его не удержит, даже вероятнее всего – развалит. Помяните мои слова, в следующем году СССР уже не будет.

– А что же будет? – удивился Жора.

– Не знаю, союзные республики отвалятся точно. Может быть, останется тройственный союз: Россия, Украина, Белоруссия.

– А Казахстан?

Отец помотал головой:

– Назарбаев с Ельциным не станет объединяться, они оба – удельные князья. Боюсь, что татары и Кавказ тоже отвалятся, затем Урал и Сибирь с Дальним востоком, распадется на Бурятию, Якутию и Туву…

– Но, зачем?

– Не зачем, а почему, – отец налил себе водки, – потому что в Конституции записано право наций на самоопределение. Эти козлы, – кивнул он на ГКЧП, вещавший с экрана, – власть не удержали, они дискредитировали партию. А это был единственный стержень, объединяющий народы. Когда исчезает интернационализм, расцветает нацизм. Они убили надежду, лишили общество цели.

Через пару дней после этого разговора отец принес большой оружейный ящик-сейф, а спустя еще месяц поставил в него два помповых ружья, карабин «Сайга» и несколько коробок с патронами с картечью на крупного зверя.

– Мой дом – моя крепость, – сказал Гарин-старший. – Нас обворовало государство, – продолжил он, имея в виду реформу Павлова, – но мы не можем позволить обворовывать нас и бандитам. Сын, я предлагаю продать дачу. Мы не спасем эту рухлядь. Впрочем, – задумался он, – мы не будем ее продавать. Лучше я ее застрахую.

– Где? – удивился Жора.

– У Ллойда, я им недавно помогал открывать московское представительство. Застрахую дачу на миллион долларов. Шучу, – добавил он, увидав круглые глаза сына, – тысяч на сто фунтов. В общем, я займусь этим делом.

– А где ты теперь работаешь?

– Создаю адвокатскую контору «Гарин и сын»! – рассмеялся отец.

– Опять шутишь?

– Отнюдь. Я серьезен, как никогда. У нас с тобой по тридцать пять процентов участия, остальные еще у двух моих коллег. Сейчас раздолье для юристов. Суды завалены делами. Ты позвонил Бланку?

– Нет еще, я ж сегодня с суток. Завтра позвоню.

– Давай.

Отец действительно занялся страховкой древнего особняка, вызвал экспертов-оценщиков… Гарину до этого не было дела. Он жалел библиотеку деда, однако вывозить ее было некуда.

Проснувшись утром следующего дня, он позавтракал, исполнил ежедневный тренировочный ритуал продолжительностью в час и взял со стола визитку Бланка.

Тот снял трубку сразу. Жора представился.

– А, помню, помню. Отец твой говорил. Давай приезжай. Познакомимся, – Бланк выпалил всё это за секунду. – Адрес на визитке есть. Жду к полудню. Раньше не надо, у меня обход.

Гарин сказал:

– Спасибо, я приеду, – и положил трубку. Даже по телефону он ощутил бешеную энергию Антона Семеновича.

Без десяти двенадцать Гарин запарковал «Победу» рядом с больницей, где работал завотделением Бланк.

В холле Жора натянул халат и прошел мимо вахтера, которому до врача или студента не было дела, он не пропускал к больным наглых посетителей.

На посту Жора спросил у медсестры, где кабинет заведующего, она показала:

– Там. На двери бронзовая табличка.

Она не шутила. На обитой дерматином двери была укреплена бронзовая с чернением табличка с каллиграфической гравировкой: «Бланк Антон Семенович, к. м. н.». Похожие можно было увидеть в начале XX века на дверях квартир в старой Москве и в Ленинграде.

Гарин почти неслышно постучал в дерматин, сообразил, что вата глушит, и стукнул в табличку.

– Входите! Открыто!

Кабинет был что надо, с персональным санузлом, кушеткой для осмотра, огромным двухтумбовым столом, на котором красовались три телефонных аппарата с гербами на дисках – правительственная связь. Гарин знал, что в таких аппаратах есть защита от прослушивания.

В шкафу за спиной хозяина кабинета стояли многочисленные цветные и черно-белые фотографии в рамках, а на стенах развешаны дипломы и грамоты. Над головой – портрет президента России, в углу в подставке – небольшой флаг-триколор. Среди грамот – вымпел, алый, с Лениным: «Ударник коммунистического труда».

Навстречу Гарину поднялся мужчина в ослепительно-белом накрахмаленном халате и в высоком колпаке, из-под которого выбивались седоватые вьющиеся волосы.

– Я Гарин, – представился Жора. – Вы мне назначили на двенадцать.

Разговор получился быстрый и странный, будто всё уже было заранее решено. Антон Семенович оглядел Гарина, будто сфотографировал.

– Отец твой сказал, ты знаешь английский и француский? – первым делом спросил он.

– Немного знаю, – не стал отрицать Жора.

– Betty Botta bought some butter;

“But,” said she, “this butter’s bitter!” —процитировал скороговорку Бланк. – Как там дальше?

– “If I put it in my batter

It will make my batter bitter.

But a bit o’ better butter

Will but make my batter better.”

Then she bought a bit o’ butter

Better than the bitter butter,

Made her bitter batter better.