Андрей Зорин – Кормя двуглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века (страница 11)

Здешние народы льстивы, обманчивы, непостоянны, дерзки и трусливы, лакомы к деньгам и к добыче. <…> Легковерие и ветреность, трепет от имени турок, суть не из последних также качеств наших единоверцев. <…> Закон исповедуют едиными только устами, не имея ни слабого начертания в сердце добродетелей христианских. Рабство и узы правления турецкого, на них наложенные <…> также и грубое невежество обладают ими. Сии-то суть причины, которые отнимают надежду произвесть какое-нибудь в них к их общему благу на твердом основании сооруженное положение.

Русский флот покинул Морею, не достигнув поставленных целей. Казалось бы, планы возрождения Греции и тем более представления о греках как о потомках античных героев, которые старательно поддерживал в Екатерине Вольтер, должны были хотя бы на время угаснуть. Однако в действительности именно в эти годы происходит прямо обратное. Запущенные морейской экспедицией культурные механизмы начали работать самостоятельно и уже почти не зависели от сиюминутной военной и политической конъюнктуры.

16 (27) мая 1770 г. Екатерина извещала Вольтера о первых успехах экспедиции. Русские моряки высадились в континентальной Греции, соединились с восставшими греками и разделились на восточный спартанский и северный спартанский легионы. Первый отправился на освобождение территории древней Спарты, второй двинулся в Аркадию. В стычке на Коринфском перешейке был взят в плен командующий турецким гарнизоном. «Скоро Греция станет свободной, – заключала императрица, – но ей еще далеко до того, чтобы стать тем, чем она была. В то же время приятно слышать названия мест, которыми твой слух полон с молодости» (Екатерина 1971, 56).

Екатерина сформулировала суть дела как нельзя более точно. На протяжении почти полустолетия русская культура, усвоив европейские нормы, упорно примеряла на себя античные одежды, сравнивала своих героев с древними, измеряла свои достижения степенью соответствия греческим и римским образцам. Слова «Спарта», «Афины», «Аркадия» по сути дела не обозначали в языке того времени никакой географической реальности, служа лишь отражением абсолютного совершенства. Теперь в эту никогда не существовавшую страну, прямо в золотой век, в обитель богов и героев, отправилась российская эскадра. Участники экспедиции, и прежде всего, конечно, ее вожди, уже самим сопряжением своих имен с мифологической топонимикой становились подобны древним обитателям этих мест и превращались в античных героев.

Первым энергию оживания школьной мифологии и превращения ее в политическую реальность почувствовал Петров, который начал насыщать свои оды эллинскими ассоциациями, когда русская эскадра еще стояла на рейде в Портсмуте, латая потрепанные по пути из Кронштадта корабли. Высадка десанта на побережье вызвала у Петрова взлет поэтического воображения. Его ода «На победы в Морее» столь же переполнена античной атрибутикой, сколь хотинская ода – библейской, и столь же эмоционально перенапряжена:

Уж взят, он (Орлов. – А. З.) мнит Модон, Коринф предастся вскоре, Аркадию пленят, а я еще на море. — Герой! не негодуй: твой жребий не приспел. Тебе осталися Фессальския долины,      Вход черныя пучины      И ужас Дарданелл. <…> О коль нечаянна, коль дивна там премена! Спартане, распустив российские знамена, Разносят по всему Пелопонису страх. В участие войны окрестных созывают      И слезы проливают      С оружием в руках. Колико, – вопиют, – о небо, мы счастливы! Герои наши днесь в прибывших россах живы! Сколь кроток оных нам, коль грозен туркам вид! Аргольцы, навпляне, к сражению устройтесь,      Коринфяне, не бойтесь      Во Спарте Леонид.

Музыка греческой топонимики творит «дивные премены». Спартане под российскими знаменами вновь становятся спартанами. Греция оживает, ибо в «прибывших россах живы» спартанские герои во главе с Леонидом – Орловым. Русские на этой священной земле превращаются в греков, чтобы наконец, восстановить Грецию. Прибытие российского флота обещает золотой век, подобный описанному Вольтером в письмах Екатерине. Вспомним, что императрица спрашивала у Вольтера, действительно ли греки были родоначальниками наук и искусств. У Петрова это не вызывает ни малейших сомнений:

Но о, отцы наук, порабощенны греки! Утешьтесь, паки вам златы начнутся веки, Достанет и до вас счастливая чреда. Алфейски зрелища, умолкнувши поныне,      Вы в честь Екатерине      Восставьте навсегда. По ним свои лета опять считать начните И имени ея начало посвятите. Она за подвиги вам будет мзды дарить Во храме вольности, покоя и отрады      Вы образ сей Паллады      Век должны жертвой чтить. А Ты, смиряюща неистовство тирана, Законодавица, победами венчанна, Возьми скрижаль и суд полудню возвести: Во область, где цвели Ликурги и Солоны,      Пошли свои законы,      Их будут век чести.

Екатерина не только вполне традиционно именуется здесь Палладой или Минервой, она впрямую становится олимпийской богиней, образ которой должен быть объектом почитания в возрожденном греческом храме – судя по описанию, явно языческом. Метафора возвращения долга здесь перенесена из религиозной сферы в законодательную. Российская императрица призвана облагодетельствовать своими законами (конечно, Петров имел в виду «Наказ Комиссии по составлению нового уложения») родину законодательства, «область, где цвели Ликурги и Солоны».

В том же ключе рисует будущее Греции и непримиримый литературный противник Петрова Василий Майков:

Подателей Вселенной света Екатерина просветит, Изгонит чтущих Магомета И паки греков утвердит. Науки падши там восстанут, Невежды гордые увянут, Как листвия в осенни дни, Не будет Греции примера; Одна с Россиею в ней вера, Законы будут с ней одни.

Если Петров, как, видимо, и сама монархиня, придерживался насчет будущего Греции относительно неопределенных взглядов – греки могут почитать Екатерину и ее законы, как являясь ее подданными, так и просто преклоняясь перед их божественным совершенством, – то у Майкова на этот счет не было никаких сомнений. Он не сомневался, что золотой век вернется в Грецию, когда она благополучно вольется в Российскую империю.

Под властию Екатерины По всем брегам прекрасны крины И горды лавры возрастут, Польются с гор ручьи прозрачны, И рощи и долины злачны Сторичный плод ей принесут.

Яростная вражда между Петровым и Майковым (см.: Гуковский 1927, 143–147), примерно в это время назвавшим в «Елисее» своего литературного оппонента «плюгавцем» (Майков 1966, 89), заставляет с особым вниманием отнестись к схождениям между ними. Нимфы, которые в майковской оде, «ходя меж кустами, победы росские поют», и Парнас, который «на помощь Россов призывает», отнюдь не ощущаются автором как фигура, хоть как-то соотнесенная с одической практикой Петрова. Пожалуй, Петров выразил намечавшийся сдвиг несколько раньше и мощнее других. Но в одах на победу, одержанную Алексеем Орловым в июле 1770 г. в Чесменской бухте (известия о ней пришли в Петербург только 13 сентября), распространение этих мотивов приобрело эпидемический характер.

Сама Екатерина, сообщая Вольтеру о новой победе, писала: «Алексей Орлов, разбив турецкий флот, сжег его весь в порту Чесмы, древней Клазомены» (Екатерина 1971, 74). Подобные риторические параллели появились и в уже цитированной оде Майкова, и у Домашнева (1770), и у Хераскова (1770), то есть у поэтов, годом-полутора ранее противопоставлявших подвиги российских героев баснословным преданиям древности. Херасков даже удвоил ряд исторических прообразов новейших побед русского флота, дополнив античную генеалогию национальной и уравняв их тем самым между собой:

Я вижу афинейцев новых У саламисских берегов;