Андрей Журкович – Мормилай. Восстание проклятых (страница 3)

– Воды, – бросил я, не сводя глаз с того, который принёс кашу.

Он помолчал, выдерживая мой взгляд. Затем, подойдя к решётке, приспустил штаны и принялся мочиться прямо в камеру, глупо улыбаясь. В коридоре послышались шаги. Тюремщик поспешно отпрянул, делая вид, что ничего не было. К камере подошёл новый персонаж. Немолодой, но поджарый мужчина лет сорока смерил меня оценивающим взглядом. Лицо визитёра не выражало никаких эмоций, кроме некоего делового нетерпения. Он был гладко выбрит от подбородка до макушки. В мраке, нарушаемом лишь сполохами факелов, его лысина поблёскивала от капелек пота. Пытливые глаза жадно изучали меня, лучась нетерпением. На мужчину была надета белоснежная мантия с изображением крылатого льва, стоящего на задних лапах.

– От еды не отказываетесь… Это хорошо, – шепеляво проговорил он, глядя как-то странно, словно сквозь меня.

Затем, развернувшись, он зашагал прочь, быстро сказав тюремщикам:

– Отведите обвиняемого в допросную.

Звякнули ключи, скрипнула ржавая решётка. Мордовороты подхватили меня, не давая опомниться, выламывая руки, едва не ломая плечевые суставы, и потащили по коридору следом за лысым в белой мантии. То и дело встречались камеры с другими узниками. В воздухе стоял невыносимый запах человеческих испражнений, пота и гари. Я пытался шагать самостоятельно, перебирая ногами, но меня то и дело били по рёбрам, заставив, наконец, отказаться от попыток шевелиться. Мне не было больно, лишь противно. Я никогда не выносил излишнего и чрезмерного насилия, а эти двое словно ненавидели меня за все собственные злоключения, наказывая за каждый вздох.

«Неужто моя речь их так проняла? Хотя, скорее всего, обычные садисты на службе у других, узаконенных».

Меня доставили в тёмное помещение с плотной дверью. Тюремщики зажгли четыре факела, разнеся их по стенам. Осмотревшись, я понял, что шутки кончились. Нельзя сказать, чтобы я не ожидал подобного, но всё-таки представлял будущий допрос менее жутким. Наверное, справедливо было бы сказать, что иногда лучше не смотреть вовсе, чем увидеть подобное. Помещение представляло собой самую настоящую камеру боли и смерти. Посередине располагался замаранный застарелыми разводами стол, снабжённый кольцами, крюками и кожаными ремнями для фиксации тела узника. Рядом – столик поменьше для письма. На стенах свисали различные ножи, пилы, иглы, щипцы, воронки, плети разной длины и толщины. Многочисленный арсенал вмещал в себя различные изуверские устройства и приспособления. Одно напоминало тиски, расположенные на уровне головы сидящего на стуле человека, другое походило на нужник, только было оборудовано сверлом. Я невольно почувствовал дрожь, пробежавшую по телу, и нервно сглотнул. Даже учитывая мой донельзя пониженный болевой порог, стало страшно.

«А я ещё ляпнул, представляясь – Александр Веленский. Что-то последнее время я стал допускать постыдно много ошибок. Я примерно помню генеалогию Веленских, вписать туда какого-нибудь кузена не составит труда, но придётся выдумывать, где родился, вырос. Я ничего этого не знаю. Я слишком плохо знаком с этой проклятой страной. Меня подловят. Как пить дать, подловят. И тогда пытки станут форменным истязанием. Глупо, очень глупо. Так трясся над сохранностью тела, собирался кому-то там мстить… И так попался».

Лысый мужчина в мантии сидел на единственном не похожем на пыточное приспособление стуле и терпеливо ждал, пока мордовороты уложат меня на стол. Я знал, что если бы взбрыкнул немедленно, то весьма вероятно смог бы что-нибудь сделать. Приходилось себя одёргивать, внутренне кляня за малодушие.

«Что, увидал щипцы да свёрла и сразу в штаны наложил, офицер? Не тешь себя иллюзиями! Если я вскачу, пусть даже схватив какую-нибудь острую приспособу со стола, двое громил изобьют меня до смерти. Я безоружен и в меньшинстве. Нужно быть крайне осторожным. Пытки не избежать, но в ней же моё спасение».

Тем временем лысый подхватил толстую свечу и зажёг её, созерцая гипнотическую пляску пламени, пожирающего фитиль. Проведя ладонью по неровной поверхности столешницы, неизвестный педантично расправил несколько свернутых свитков, открыл чернильницу, к которой приложил длинное гусиное перо, и что-то записал.

– Ваше святейшество, он готов, – пробубнил один из тюремщиков, когда они закончили меня пристёгивать.

– Ступайте, – холодно отозвался мужчина в мантии. – Ждите за дверью.

Отложив перо, он посмотрел мне в глаза, задумчиво и, словно бы даже устало.

– Меня зовут Матей Кнедлик. Я инквизитор церкви Святой Эвт Перерождённой.

Он замолчал, испытующе уставившись на меня.

– Теперь вы, – благожелательно кивнул он. – Назовитесь, сударь.

– Моё имя Александр Веленский. Но мне не понятно, зачем об этом спрашивать, если вы привели меня в пыточную камеру. Или инквизитор Матей Кнедлик собирался пытать неизвестного ему человека?

– В вашем положении паясничать – непозволительная роскошь, – рассеянно отозвался инквизитор, почесывая ногтем указательного пальца висок. – Но дабы выстроить мостик взаимопонимания между нами, я удовлетворю этот глупый вопрос. Я всегда спрашиваю имя человека у него самого. Представьте, многие оказываются не теми, за кого себя выдавали ранее. Вот вы не из таких людей?

– Определённо нет, – надменно ответил я, продолжая играть роль наглого аристократа.

Матей Кнедлик поморщился, будто раскусил несвежий орех. Его лицо изобразило презрение к мне и разочарование в услышанном. Встав, он прошёлся вдоль стены, рассматривая изуверские пыточные приспособления. Инквизитор что-то взял, но мне было не посмотреть, что именно, ремни крепко держали, не позволяя вертеть головой.

– Перестаньте со мной играть, – сказал он и вонзил мне под ноготь безымянного пальца левой руки иглу.

Я почувствовал боль, но, учитывая природу того, кем теперь являлся, едва ли бы вздрогнул. Просто ощущение. Однако не следовало этого показывать. Я взвыл так, словно с меня заживо сдирали кожу, внутренне подавляя желание расхохотаться. Матей резким движением извлёк иглу, поднося её к пламени свечи. Изучив капельки крови, он чему-то удовлетворённо кивнул, будто соглашаясь с невысказанным доводом, и сделал пометку в свитке.

– К какому виду нечисти вы причисляете себя, заблудший?

Я вздрогнул.

«Как он меня раскусил? Кровь? Ну, конечно же! Что теперь будет?».

– К какому виду чего? – прошептал я, делая вид, что ещё отхожу от боли.

Игла вонзилась под ноготь мизинца другой руки, пройдя едва не насквозь. Я отчётливо расслышал омерзительный хруст и тотчас разразился очередным воплем. Было больно, но вполне терпимо.

«Жаль, что я не могу заплакать».

Тем временем инквизитор снова изучал капли крови на кончике иглы, с интересом нагревая её от пламени свечи.

– Вопросы буду задавать только я, – сообщил он вновь, сверля меня полным превосходства и решимости взглядом. – К какому виду нечисти вы причисляете себя?

– Ни к какому не причисляю! Я человек!

– Сейчас, да, – согласился инквизитор, даже кивнув в подтверждение. – Или вы очень похожи на человека, чью личину и имя узурпировали.

В руках инквизитора появились резные чётки из красного дерева с камнем, похожим на рубин.

– Я приказываю тебе назвать имя того, кто подчинил это тело, – громогласно объявил инквизитор и приложил камень к моему лбу.

Мне показалось, что рубин тёплый. От него действительно исходили волны необъяснимой природы силы, но она не причиняла вреда. Во всяком случае, я не ощущал ни боли, ни страха.

Матей Кнедлик по-кошачьи наклонился, будто принюхиваясь. Схватив меня за лицо, инквизитор разжал пальцами веки, заглядывая в глаза так, будто ожидал увидеть там искомого нечистого духа.

– Ты хорошо прячешься, но я всё равно тебя чую, дитя тьмы, – прошептал мужчина, с отвращением отдергивая руки.

Подойдя к стоящему неподалёку ведру с водой, инквизитор обмакнул кисти, брезгливо стряхивая капли. После Матей замер, изучая свои пальцы. Вернувшись к столу, инквизитор оставил очередные пометки в свитке. Посидев с минуту погружённым в мрачные и таинственные размышления, он странно посмотрел на меня и проговорил:

– Я знаю, что ты не отпустишь этого доброго человека, сын тьмы. Но ты зря ликуешь. Я подбираю ключ для любого замка.

– Когда это мы перешли на «ты»? – осведомился я. – У меня влиятельная семья. Стоит моим близким узнать, что вы здесь вытворяете…

– Как мы заговорили, – хохотнул инквизитор, оживившись. – А какую именно семью ты имеешь в виду, заблудший? Ту, что поклоняется Атраше и терзает праведников в преисподней?

– Инквизитор, вы бредите. Я не понимаю, о чём идёт речь.

Внезапно в дверь постучали. Матей раздосадовано оторвал взгляд от своей жертвы, прокричав:

– Ну, чего ещё?

– Ваше святейшество, тут пришли… Это… К вам, – раздался неуверенный голос мордоворота-близнеца.

– Я занят, – мрачно ответил Матей, не спуская с меня глаз.

– Ваше святейшество, тут… – мордоворот смолк, поскольку его перебил чей-то решительный и жёсткий голос.

– Имперская инквизиция. Маркус Ава́лос, паладин ордена Карающей плети великой Эвт.

Инквизитор помрачнел лицом. Бросив на меня раздражённый взгляд, он, наконец, ответил:

– Почту за честь, если названный рыцарь Маркус присоединится к допросу подозреваемого.

Дверь медленно отворилась. На пороге стоял по-истине великан. Два мордоворота, что топтались позади него, теперь казались мне смешными и нелепыми карликами. Рыцарю пришлось пригнуться, чтобы переступить порог. Голова мужчины, как и у Матея, была чисто выбрита, что позволяло видеть старые шрамы, которые её покрывали. Холодные, по-военному спокойные и бесстрастные глаза словно ощупывали застывших перед ним людей. Рот Маркуса Авалоса походил на тончайшую прорезь в гипсовой статуе, точно был лишён губ. Широкая квадратная челюсть придавала его образу суровой и диковатой красоты. Задержавшись взглядом на мне, он коротко кивнул, словно мы старые знакомые. Неспешной походкой, будто находился у себя дома, рыцарь прошёл к столу, за которым сидел инквизитор, и без разрешения подхватил свитки, бегло их просмотрев. Каждый шаг паладина сопровождался металлическим бряцаньем, поскольку тот был вооружён до зубов. Вычурный полуторный меч покоился на поясе, то и дело лязгая ножнами по полу. За поясом – два пистолета, перевязь с длинным кинжалом, на груди накрест ремни с пулями и пороховницами. Брезгливо отбросив свитки и переведя взгляд на инквизитора, паладин громыхнул: