Андрей Зенин – Корпорация "Божий промысел" (страница 24)
– Это правда?
– Адимус, дорогой, чтобы ты не заподозрил, мой ответ – нет. Это слухи. Я не такая.
– Я серьёзно. На лекции твой Марк сказал про чистый лист.
Анаэль встала, вышла из своего загона и, не убирая трубку от уха, направилась к лестнице.
– Адимус, какой чистый лист? О чём ты вообще говоришь?
– Ты не умеешь врать. Я знаю тебя тысячи лет. Твой Марк сдал тебе чистый лист?
– Сам-то в это веришь? Этот безумный графоман меньше сотни страниц никогда не сдавал. Ты чего?
– А кто сдал?
Анаэль молчала.
– Ты понимаешь, что, если об этом узнает Генеральный, для тебя сделают исключение и развоплотят до рождения инвалидом во вьетнамской семье ассенизаторов?
Анаэль продолжала молчать.
– Я уже не говорю, что будет, если об этом узнает Люц.
– Он не узнает.
– Как ты можешь быть в этом уверена? Я вообще не понимаю, что с тобой происходит? Ты же была нормальным ангелом. Строгим, справедливым. Ты никогда не допускала ошибок, кроме того случая. Тебя это ничему не научило?
– Адимус, чего ты хочешь?
– Защитить тебя, конечно. Я оформлю перевод в свой отдел.
– Я не поеду к тебе.
– И что ты будешь делать?
Прошла липкая, вязкая минута без слов.
– Молчишь? Не знаешь. Хорошо, попробую тебе помочь – можешь сказать, кто это был?
– Нет. Ты же знаешь правила – мы не знаем людей, которым готовим сценарии.
– Я не про людишек, дура! Кто лист сдал? Кого спасаешь?
– Не помню, – Анаэль, наконец, удалось соврать.
– Я всё равно узнаю. И уничтожу его, чтобы он не утянул тебя.
– Давай честно, Адимус. Как это может открыться?
– Ну, например, при аудите душ на «Страшном суде». Не подумала об этом? Ты же знаешь, Генеральный каждый год грозится поднять все архивы и пересмотреть дела.
– Это всего лишь обещания.
– Генеральный меняет решения внезапно даже для серафимов.
– Если начнётся «Страшный суд» – мне, кстати, никогда не нравилось это название. Насколько я помню, изначально это называлось «Великий суд». Не важно. Так вот, если он начнётся, судить будут не только человеческие души, но и наши. Там уже будет неважно, кто, где и сколько нагрешил.
– Ты, конечно, конченый романтик, Анаэль. Глупая, наивная и молодая. Ладно. Твоё дело. Считай, что я тебя предупредил. И скажи своему болтуну, чтобы держал язык за зубами. Хотя, наверное, уже поздно – он на всю аудиторию ляпнул.
– Я поняла.
Анаэль отключила телефон. Задумалась. В сердцах чертыхнулась.
Открыв дверь с лестницы на этаж, где она уединилась для телефонного разговора, девушка нос к носу столкнулась с Люцем.
– О! Привет, красотка! Ягодички тренируешь?
– Люц. Какой же ты пошляк!
– Какой есть, – Люц взял Анаэль под руку, – как вообще дела?
– Вообще у меня обед.
– Ну и ладно, – он прошёл мимо Анаэль на лестницу, оставив её в лёгком неприятном замешательстве – что он делал в её отделе? Неужели опять с Петровичем что-то мутят?
Глава 20
– Пошёл, пошёл, пошёл! – инструктор подбадривал курсантов, помогая им сделать первый шаг в бездну из открытой двери самолёта.
Варя, как самая лёгкая среди суворовцев, ждала своей очереди последней. Инструктор пытался успокоить побледневшего однокурсника, который явно нервничал. Из-за шума мотора было не слышно, что он ему говорил, но по жестикуляции можно было понять, что курсанты, привязанные к общему тросу, не смогут совершить прыжок, пока этот боец не освободит проход. Единственный выход – прыгать.
Наконец, однокурсник зажмурился, перекрестился и с криком выпрыгнул. Стоящий следом курсант подождал команды инструктора и тоже шагнул в открытую дверь. Настала очередь Вари. Она посмотрела на землю далеко внизу, на поле, на которое должна приземлиться, на раскрывшиеся круглые купола парашютов. Дух перехватило от восторга. Она прыгнула в пропасть с радостным криком. Через казавшиеся бесконечными пять секунд раскрылся основной парашют. Адреналин захлестнул. Она кричала от восторга, от свободы, ощущения полёта, свободы.
Из-за заминки однокурсника самолёт пролетел дальше, чем планировалось. Из-за маленького веса Варю относило ветром на строения на земле. Она пыталась как учили изменить направление полёта, но её упорно и неотвратимо несло на какой-то гнилой сарай. В последний момент, уже у земли, ей удалось немного выровнять парашют. Она не попала в строение, но со всего маху упала на ржавые остатки какой-то сельскохозяйственной техники. Ногу пронзила нестерпимая боль. Непогашенный парашют протащил её по земле, по ржавым трубам и железкам.
– Господи, я не хочу умереть девственницей! – последнее, о чём успела подумать Варя, перед тем как потерять сознание.
***
В больнице было скучно и чисто. Нога в гипсе нестерпимо чесалась. Врач посмотрел рентгеновские снимки на просвет на фоне окна.
– Ну, плохо, – признался он, – трёхлодыжечный перелом, много осколков. Надо делать операцию.
– Когда?
– Варя, можем хоть сегодня, но предупреждаю сразу – два ближайших года нормально ходить не сможете. Я поставлю стальной штифт, соберу осколки. Но лодыжка срастается плохо.
– Что-то можно сделать?
– Можно перевестись в платную клинику – там лучше соберут.
– У меня нет денег.
– Это понятно. Может, родители?
– У меня… – Варя печально задумалась, – у меня нет родителей.
– Ну, жаль. Скажу сестре, чтобы готовила к операции.
***
Половину мая Варя провела в больнице. Когда её выписали, пришлось на автобусе ехать в училище, опираясь на деревянные костыли, которые она пообещала вернуть доктору при первом удобном случае.
В казарме было пусто – однокурсники сдавали выпускной экзамен. На тумбочке возле кровати, на которой она спала последние два года, лежали чужие вещи. Комендант предложила кровать на верхнем ярусе в углу казармы.
Из училища её отчислили. Чтобы всё-таки сдать экзамены и получить аттестат, ей выдали личное дело и посоветовали вернуться в свою школу. В училище ей больше делать нечего.