Андрей Земляной – Сорок третий (страница 22)

Для двух красивых женщин, привыкших к визгливым юнцам и прожжённым дамским угодникам, такой баланс ‑ сила без грубости, деньги без хвастовства, роскошь без вульгарности ‑ оказался редкой, приятной и весьма ценной находкой.

Поэтому сестры с удовольствием соглашались на новые встречи, принимали приглашения и с каким‑то почти детским восторгом в очередной раз поднимались на золотой, мягко светящийся верхний этаж «Райского облака», где за ними закрывалась дверь, отрезая шумный, хищный мир города и открывая карнавал чувственных удовольствий и наслаждений души.

Ардор уже успел приобрести себе мобильный телефон ‑ новинку, о которой в казарме спорили не меньше, чем о новейших бронемашинах. Аппарат выглядел как первая «Моторола ДинаТэк» из его прошлой жизни. Кирпич размером с добротный ботинок, весом под килограмм. Гладкий корпус, антенна, которую нужно было вытягивать с характерным щелчком, тяжёлая гарнитура ‑ держать его в руке дольше пары минут было откровенно неудобно. Стоил этот чудо‑кирпич больше десяти тысяч ‑ сумма, за которую можно купить приличный дом на окраине города или год жить в дорогом отеле.

Но мобильная связь искупала все неудобства.

Возможность набрать номер, не ища ближайший таксофон или не умоляя дежурного на КПП «дать позвонить на минутку», была для сержанта почти роскошью свободы. Он с явным удовольствием пользовался аппаратом: иногда выходил на балкон казарменного корпуса, вытягивал антенну, прислонял к уху увесистый «кирпич» и коротко договаривался о встречах, номерах в «Райском облаке», заказе столика в новом кафе или уточнял расписание репетиций сестёр Шингис.

Связь, конечно, оставалсь далека от идеала. Мобильная сеть только делала первые шаги в мире Нингола. Базовые станции стояли не везде, и стоило уехать чуть вглубь провинции или тем более приблизиться к аномальным зонам, как аппарат превращался в дорогую, тяжёлую, и бесполезную игрушку. Но здесь, в Улангаре, вышки установили в числе первых по королевству. В центре города и в военном районе покрытие держалось достаточно уверенно: иногда связь трещала, иногда срывалась на полуслове, но в целом звонок проходил.

Первые дни на него откровенно оглядывались. Как только Ардор доставал из сумки свой тяжёлый телефон, в ближайшем радиусе разговоры стихали, кто‑то толкал соседа локтем, девушки из обслуживающего персонала делали вид, что протирают тот же стол третий раз, только чтобы остаться рядом и послушать. Аппарат служил не просто удобством, но и символом статуса.

Разумеется, в городе все, кто интересовался чем‑то кроме погоды и цен на хлеб, уже знали о сержанте «северного баронства» и о его фантастическом выигрыше в двадцать миллионов. Слухи разошлись быстро: сначала в офицерских курилках, потом через бары и трактиры, потом дальше ‑ по конторам, домам развлечений, и артистическим кулуарам. Истории разрастались по пути: от «случайно сорвал куш» до «это специально для него маги тело подкрутили».

Поэтому на сержантские причуды смотрели снисходительно. Ну купил себе мобильный телефон за десять тысяч ‑ а когда ещё чудить, если не в этом возрасте и с такими деньгами? Молодой, богатый, вроде бы не дурак и к тому же служит в отличном егерском полку ‑ пусть балуется. В конце концов, многие офицеры, начудив в молодости, так и не прекращали делать это, несмотря на седины в голове и генеральские погоны на плечах.

Среди них телефон Ардора скорее вызывал усмешки и лёгкую зависть, чем осуждение:

‑ Смотри, опять со своей кирпичиной, ‑ хмыкал какой‑нибудь капитан, наблюдая, как сержант, отойдя в угол, набирает номер. ‑ Ещё пару лет ‑ и все такими ходить будем.

‑ Или в кармане таскать, ‑ отвечал другой, неизменно. — Если толщина кармана и кошелька позволит.

Ардор в этих пересудах участия не принимал. Для него аппарат служил не игрушкой, а инструментом. Ещё одной ниточкой, с помощью которой он мог управлять своей новой жизнью, не выходя из режима «боевой готовности».

Но дела в городе, какими бы приятными и шумными они ни являлись, никак не затмевали дел в полку. Для Ардора приоритет оставался прежним: сначала боеспособность, потом всё остальное.

Отделение Ардора внезапно получило всё недостающее довольствие. То, чего они годами не могли выбить через «обычные каналы», вдруг оказалось на складе: новые ремкомплекты, обмундирование нужных размеров, полный набор ЗИПа к оружию броневика. Вещмешки у солдат перестали выглядеть как экспонаты музея прошлого века, а как имущество действующего гвардейского полка.

Их «Ралтан» ‑ тяжелый, уже повидавший пустоши и всякое дерьмо бронесарай ‑ тоже словно переродился. Вместо старого двигателя, который по всем бумагам числился «исчерпавшим ресурс и подлежащим замене при первой возможности», но по факту продолжая работать через молитвы, проволоку и изоленту, вдруг поставили новый мотор. Официальный акт списания прежнего агрегата, подписанный зампотехом, выглядел как траурная грамота. Сам зампотех при этом сидел с лицом полным безысходного горя, будто хоронит ближайшего родственника. Ведь у него из рук вырывали «ещё живой, родной» узел, с которым можно было бы провернуть не одну тёмную схему или просто «оказать почтение» нужному офицеру.

Но в том, что касалось боевого снабжения своих людей, Ардор не шёл ни на какие компромиссы. Едва получив отделение, он сразу, без подводящих речей, предупредил:

‑ Я буду ругаться, ‑ сказал он ротному, потом повторил то же самое комбату и зампотеху полка подполковнику Рубиру. ‑ Буду писать жалобы. И судиться хоть в Королевском Суде, если не получу всё, что положено по штату. Хотите ‑ считайте это угрозой, хотите ‑ служебным рвением.

Сказано это было, без надрыва, но интонация не оставляла сомнений: он не блефует. В отличие от многих молодых сержантов, привыкших «договариваться по понятиям» или опасавшихся трепать нервы начальству, Ардор относился к обеспечению как к части боевой задачи. Если броня должна держать нормативную скорость на грязи, ‑ она обязана делать это. Если пушка должна стрелять ‑ она обязана стрелять причём с нужной точностью и скоростью.

Капитаны, майоры и подполковники поначалу реагировали одинаково: скрипели зубами, попыхтев, пытались объяснить про «недофинансирование», «бюрократию», «ты же понимаешь, как всё устроено». Но, уткнувшись в абсолютно каменную решимость сержанта, подписывали все требования. Особенно когда он честно предупреждал:

‑ Если откажете ‑ запрос пойдёт выше по команде. Фамилии будут в копии.

Так, под его давлением, выписали, к примеру, запрос на выдачу двух тысяч снарядов для проведения учебных стрельб роты. Бумага на первый взгляд выглядела рутиной, но именно во время этих стрельб вдруг выяснилось, что пружины в затворных механизмах их сдвоенной пушки ‑ барахло. Затворы клинили, возвратка работала с перебоями. А сами пушки давно и прочно не соответствовали тому состоянию, которое значилось в отчётах как «боеготово».

Пришлось менять и их. И тоже не без скандала.

Дело дошло до того, что командир полка лично заинтересовался фактом наличия на боевой технике списанной пушки. Листая папки и накладные у себя в кабинете, и будучи опытным служакой, он очень быстро понял, что если в одном взводе на машине стоит то, чего по бумагам «быть не должно», ‑ то, скорее всего, это не единичный случай.

Последовала внеплановая ревизия всего тяжёлого вооружения части, когда проверили пулемёты, пушки, миномёты, даже старые самоходки, пылившиеся на открытых площадках под видом «резерва». В результате зампотех, ещё недавно утешавший себя мыслью, что «как‑нибудь пронесёт», на некоторое время переселился в следственный изолятор из окна которого открывался отличный, вид на «Северные территории» и штрафной полк за ними. А с каждым днём всё лучше и лучше просматривалась каторга и каторжные бараки.

По части разговоров про «боевое братство» и «как следует себя вести зелёному сержанту» Ардор оказался глух. К нему время от времени подходили «опытные», пытались мягко или грубо объяснить, что «у нас так не принято», что нельзя «стучать наверх», что «мы же свои». Он выслушивал, кивал и продолжал делать по‑своему.

А всем, кто опасно подходил к красной черте, он показывал не кулак и не списки статей, а форменный кортик. Лёгкий, но очень острый клинок с гербом корпуса на гардe. В среде егерей этот жест имел совершенно однозначное значение: «пойдём, разберёмся, кто прав», ‑ с последующей регистрацией дуэли по всем правилам.

После двух дуэлей подряд ‑ да ещё и таких феерических, как его «сержантский поворот» и выстрел по графу ‑ желающих проверять, шутит он или нет, не осталось.

Фехтовальщики учебного центра и офицерского клуба уже месяц мусолили запись его удара. Кто‑то замедлял кадры, кто‑то рисовал схемы и пытался повторить связку на тренировке. Приём даже получил собственное название ‑ «сержантский поворот». Сначала ироничное, потом почти официальное. Выстрел в графа, сделанный на дуэльной площадке, преподаватели стрельбы разбирали на занятиях как образцовый: стойка, время, упреждение.

Естественно, при таком флёре ни один человек, сохранивший чувство самосохранения, не желал придавать спору с этим сержантом характер дуэли. Проще уступить, отступить или сделать вид, что разговора вообще не было.