Андрей Земляной – Сорок третий - 3 (страница 4)

Через час чемоданчик уже лежал отдельно, под охраной, а сам агент сидел голышом на неудобном металлическом стульчике, глубоко под землёй, под лампой, чьё тепло не согревало. И интенсивно каялся во всех грехах — и тех, что совершил, и тех, о которых даже подумать не успел. Ингро Талис и его люди умели задавать вопросы так, что отвечать хотелось быстро и подробно.

На награждение прилетели начальник штаба и комполка. Крепость, обычно пахнущая потом, гарью и старым железом, в этот день на короткое время задышала образцовым порядком. Перед личным составом, выстроенным в тесном, но ровном каре, минут сорок распинались о том, какие все молодцы, как им всем повезло служить в «Чёрных ястребах», как высоко их ценят в Генштабе и лично Его Величество.

Народ слушал с умеренным интересом, поскольку подобные речи в армии привычны, как утренний подъём. Кто-то внимательно, кто-то рассеянно, но мысли у большинства были заняты другим. Кому-то — как выглядел майор Даргор, когда его вытаскивали по тросу. Кому-то — как пах напалм, когда горел под брюхом. А в основном — приближающимся торжественным ужином по поводу праздника, и бутылочками с «Полярной Особой», заранее завезённой в крепость в нужном количестве.

Пили аккуратно. Дежурный взвод — вообще насухую, только сок и солго. Второму позволили по чуть-чуть вина и так далее, по нисходящей, до сводной группы в два десятка человек, кому по установленному Ардором в крепости порядку позволили напиться «в дрова» по скользящему графику.

Человек не робот. Ему нужно хоть иногда отключаться от окружающей действительности не только во сне, но и в паре-тройке вечеров, когда можно не думать о завтрашнем патруле, о состоянии техники и о том, сколько у тебя гранат в подсумке.

Ардор этому умеренному скотству не препятствовал. Напротив, оформил его в строгие рамки и условия: кто, когда, сколько и при каких обстоятельствах, жёстко привязав к боевому расписанию. Но сам при этом спиртное почти не употреблял. У него и без этого в голове хватало того, от чего по утрам болит.

Зато за нарушение установленных границ наказывал сурово. Вплоть до отправки на «большую землю» в распоряжение кадровой службы полка. А это означало, как минимум, разжалование в рядовые, а как максимум — разрыв контракта и билет в гражданскую жизнь с весьма подпорченной репутацией.

К счастью, до такого крайняка дошёл только один. Того, кто решил, что правила писаны не для него, а «для тех, кто послабее», Ардор без малейших колебаний выписал за ворота, оставив полковнику аккуратный рапорт с приложенной характеристикой. Зато все остальные довольно быстро примерили на себя новые рамки и нашли в них смысл и положительные стороны.

Тем более, что обычно условия выглядели куда менее понятными. Бывало, что ротный или взводный держал «своего» залётчика при себе годами, используя его как железный рычаг давления. «Хочешь жить спокойно — делай, как я сказал. Иначе поедешь туда, где тебя не любят». Ардор же предпочитал простую схему: «Сделал — отвечаешь. Один раз. Но по полной».

При такой понятной арифметике жить и служить становилось проще. Даже тем, кто в глубине души считал, что «жизнь — штука сложнее устава».

Но у опытного командира, кроме кнута, всегда найдётся и пряник. Тем более у того, кто сам когда-то был солдатом и прекрасно помнил, что «одним уставом сыт не будешь, а командир если и поимеет, то удовольствия не получишь».

Когда третье отделение первого взвода грамотно прижало огнём группу перевозчиков дури на узком сухом гребне, не давая тем высунуться и хоть как-то организовать отход, а ещё одно отделение, по всем правилам егерей, зашло с тыла по невидимой с дороги тропке и покрошило всех в мясной фарш под названием «ошибка контрабандиста», Ардор отметил это не только в рапорте.

Днём всё выглядело очень буднично: короткая радиограмма, уточнение координат, команда: «Третье — прижать, первое — в обход». Пара очередей из Старгала, несколько одиночных выстрелов из метателей, крик, мат, характерный глухой звук падающего тела. Потом привычная рутинная возня: досмотреть трупы, добить тех, кто ещё шевелится, собрать оружие, вытряхнуть из рюкзаков всё, что шуршит и стоит денег. На земле осталось пятнадцать аккуратно разложенных тел и один подпалённый, но всё ещё живой мешок с алхимической дрянью.

На вечернем построении, когда рота уже стояла в квадрате на плацу крепости — слегка уставшая, но довольная собой, — Ардор вышел вперёд, коротко, по-деловому, вынес всем участникам боя благодарность. Без особых украшательств: кто сделал, что должен, того и хвалим.

А потом, чуть выдержав паузу, добавил уже другим тоном.

— В связи с отличными действиями первого взвода, — он бросил короткий взгляд на сержанта, который внезапно стал сантиметра на три выше ростом, — объявляю всем участникам операции увольнительную. Полную.

На секунду повисла тишина, а потом по рядам прошёл лёгкий недоумённый шёпот. В Пустошах сама по себе увольнительная звучала почти как издевательство. Куда тут увольняться? В болото? В лес? В соседний овраг, где живут особо приличные мхи? До ближайшего посёлка — несколько сотен километров, до первой нормальной забегаловки — ещё дальше. Даже если кто и рискнул бы рвануть, пока доберётся — уже обратно строиться пора.

Солдаты переглядывались: «Это он так шутит, что ли?»

Секунду спустя недоумение усилилось: в небе послышался знакомый гул, и над крепостью, заходя на посадку, появился борт. Не армейский «Алидор» и не транспорт Генштаба а гражданский, пузатый воздухолёт, с броской раскраской борта и логотипом развлекательной компании на хвосте.

Через пять минут, под потрескивание тормозов и шипение пневматических амортизаторов, корабль мягко сел на площадку. Люки раскрылись, и наружу, весело толкаясь и смешно переговариваясь, пошли тридцать девиц лёгкого нрава и ещё более лёгкого поведения.

Вся эта пёстрая, звенящая смехом толпа, в платьях, юбках, шортах и вообще во всём, что нельзя назвать приличной одеждой даже при большом воображении, бодро потекла в сторону плаца и построения роты. По пути, как бы между делом, девицы начали прихватывать за рукава и воротники солдат первого взвода, выстроенных по традиции перед строем — «награждённые — вперёд».

— Ты со мной.

— И ты, красавчик.

— Эй, герой, пошли, покажешь, где тут у вас душ.

Сержант третьего отделения, ещё полчаса, назад изображавший образцового воина, сейчас, красный как варёный рак, пытался сохранить на лице выражение «я всё контролирую», но получалось плохо.

И сама собой вдруг раскрылась тайна того, что это возятся в подвале солдаты технического взвода крепости, и зачем таскают туда мебель. Ещё две недели назад кто-то из местных притащил туда гору списанных кроватей «на запас», потом кто-то — диван «временно», потом в углу чудом оказались два шкафа, лампы, ковры, дальногляд и музыкальная установка. Начальство делало вид, что не замечает, списывая всё на «учебный класс» и «склад временного хранения».

Теперь стало понятно, какой именно «учебный процесс» там планировался.

Образцовая строгость построения дала сбой. Строй слегка растворился — в том местах, где проходили красотки. У кого-то рука сама собой дёрнулась поправить воротник, у кого-то — пригладить волосы. Один из бойцов, которому досталась особенно темпераментная блондинка, вообще забыл отдать честь командиру и, пока та тащила его за собой, умудрился только беспомощно махнуть рукой товарищам.

— Первый взвол, — сухо констатировал старшина, стоявший рядом с Ардором, — похоже, временно выведен из строевого состава.

— Ничего, — так же сухо ответил Ардор. — Завтра вернут. Если смогут ходить.

Да, на следующий день радист крепости отправил адресатам не одну и не две радиограммы с докладом о происшествии. Слишком уж много «добрых душ» нашлось, предпочитающих перестраховаться и формально отчитаться: «так и так, на территории крепости замечены гражданские лица сомнительной морали». Формулировки в донесениях колебались от «развлекательный десант» до «массовое посещение крепости представителями сферы услуг».

Но, а собственно, что случилось? Солдаты взвода — в увольнительной. Командир объявил её официально, время зафиксировано, списки имеются. Право покидать казарму и временно находиться вне строя — законное.

А то, что гражданские лица в крепости… Ну, посещают же военнослужащих их родственники? В уставах чётко не прописано, что мама с тётей должны быть строго в годах и в платочках. А кто роднее солдату после месяца службы в Пустошах, чем девица свободных нравов, которая, в отличие от командиров, не читает мораль, а решает конкретную, давно назревшую проблему?

Формально — сплошная серая зона. Нигде не запрещено чётко, нигде не разрешено явно. И если начинать копать слишком усердно, можно докопаться до очень неприятных для всех выводов.

Поэтому в штабе и в контрразведке, ознакомившись с содержанием радиограмм, сначала оборжались. Прямо в кабинете. Особенно те, кто сами когда-то сидели в таких крепостях и очень хорошо помнили, что такое торчать месяцами без увольнительных и без всяких «сфер услуг» под боком.

Но способ поднять дух подразделения запомнили. На будущее.

Потому что одно дело — написать в уставе: «поощрять личный состав», а другое — увидеть, как три десятка обессиленных и счастливых рож, на следующее утро, с трудом, но с улыбкой, доползают до построения, и при этом в глазах у всех — тот самый блеск, который ни за какие пайки не купишь.