Андрей Земляной – Новый эталон (страница 42)
– Никак нет! – отозвался вестовой, грохоча сапогами. – Приказано было поперву вам доложить…
Генерал только кивнул головой, легко меняя направление движения. Без всякого стука влетел в комнаты, занятые Глебом, и замер.
В неверном свете ночника он разглядел одевающегося Львова. Рядом с начальником штаба дивизии лежал такой же ППШ и колодка с маузером, но не это поразило Бориса. На широкой кровати виднелись две женские головки, в которых атаман с изумлением опознал Татьян – Соломаху и Романову.
Он открыл, было, рот, чтобы высказаться по этому поводу, но тут Глеб вскочил, одернул китель и прижал палец к губам. Потом подхватил оружие, быстро склонился над постелью, поцеловал обеих своих подруг и, стараясь не шуметь, метнулся к выходу.
– Не надо их будить, – выдохнул он. – Умаялись, няшки…
– Кто?! – едва не расхохотался в голос Анненков. – Как ты их назвал?!!
– Ой-ой, можно подумать, ты этого словечка не слышал. А у меня дочка его очень любила… – И тут же совсем другим тоном: – Что стряслось?
Пока они бежали к штабу, успели обсудить и выработать общее направление действий. А дивизия уже шевелилась и ворочалась, словно просыпающийся медведь. Но все делалось в строгом порядке: вскрывались оружейки, строились перед казармами роты и батальоны, фыркали прогревающимися двигателями броневики и грузовозы, всхрапывали кони, которых выводили из конюшен драгуны, казаки и артиллеристы. Стрекотали мотоциклы, на которых носились туда-сюда ординарцы и адъютанты, а потом вдруг рыкнул, затрещал авиационный двигатель, и над расположением взлетели два аэроплана. «Сикорские» помахали крыльями и потянулись вдоль Московского шоссе. План «Отражение внезапного нападения противника на расположение дивизии» исполнялся по пунктам четко и уверенно…
Сводный отряд моряков из Кронштадта двинулся к логову контрреволюции в Тосно по железной дороге. Его командир – социал-демократ Антонов-Овсеенко[158] чувствовал себя совершенно спокойно: по сведениям, полученным из фракции большевиков, Георгиевская дивизия уже полностью распропагандирована, так что арестовать офицеров и царскую семью будет несложно…
– Т-товарищ купал… упал… упл… уплномочный, – сумел выговорить наконец матрос в засаленном бушлате и надписью «Гангут» на ленте грязной бескозырки. – Братва просют до нас. Там чичас политграмота…
Владимир Александрович незаметно поморщился: от моряка явственно разило спиртным сивушным духом. Но поднялся и пошел следом за матросиком – туда, где визжала гармошка и нестройный хор завывал: «Напрасно старушка ждет сына домой…»
Моряки-балтийцы веселились, дорвавшись до классных вагонов, в которых отродясь не бывали. Прямо перед Антоновым-Овсеенко двое балтийцев подцепили ножами обивку мягкой полки и теперь тянули ее на себя. Материя рвалась тяжело, матросы сипловато бранились.
– Товарищи! – уполномоченный хотел попросить дать дорогу, но тут обивка не выдержала морского натиска и с громким треском разъехалась, обнажая волосяное нутро. Оба моряка, не удержавшись, повалились на других, сидевших напротив. Те вскочили, вспыхнула потасовка…
– А ну, ша! – рявкнул кто-то, после того как были разбиты в кровь пара физиономий. – Ща нам уполномоченный сказать чаво хотит! Слухаем тебя, товарищ!
Антонов-Овсеенко заговорил про скорейшее окончание войны, про давно покинутые дома и поля, помянул революционную сознательность. Особенно подробно он остановился на храбрых моряках и их главной роли в недавней ноябрьской революции…
Его слушали жадно, приоткрыв от внимания рты. Доброе слово и кошке приятно, а уж человеку… Завороженные матросы поверили в свой собственный героизм и в то, что сейчас нужно только прикончить пару-тройку особо вредных офицеров и – вот она! Победа!..
Орудие бухнуло совершенно неожиданно. И вслед за звуком выстрела разом заскрипели тормоза. Моряки снова попадали один на другого. Антонову-Овсеенко пришлось хуже всех: он оказался в самом низу этой кучи малы. А когда он, оглушенный и полузадушенный, смог наконец подняться, в вагоне уже никого не было. Кряхтя и поминая про себя чью-то мать, Владимир Александрович бросился к выбитому окну, узнать, что случилось…
Действительность оказалась суровой и пугающей: в полуверсте от их эшелона дымил настоящий бронепоезд. Его орудия и пулеметы недвусмысленно смотрели в сторону поезда балтийцев, а с фланга растерянную толпу моряков охватывали конные.
– А ну, бросай оружие! – крикнул кто-то из кавалеристов. – Ложь, к такой-то маме, пока вас всех в капусту не покрошили!
Моряки жались к своему составу, но оружие пока не бросали. Наоборот, кое-где залязгали затворы…
Антонов-Овсеенко понял, что надо срочно брать ситуацию под свой контроль. Иначе сейчас кто-то из особо отважных революционных матросов нажмет на спуск, а бронепоезд после этого положит всех, не разбирая ни правого, ни виноватого…
Он вышел вперед и поднял руку:
– Товарищи! – закричал он во всю мощь своих легких. – Товарищи, это – ошибка! Мы – свои! Мы идем к вам на помощь!
– М-да? – удивился какой-то всадник, подъезжая поближе. – А на кой нам помощь, дорогой товарищ? Мы вроде как ни у кого помощи не просили?
Однако часть кавалеристов опустила оружие. Бронепоезд пока хранил молчание…
– Я – уполномоченный Временного правительства и Петроградского совета солдатских депутатов! – сообщил Владимир Александрович. – Вот мой мандат… – и он протянул конному бумагу, подписанную председателем правительства князем Сергеем Львовым и военным министром Борисом Савинковым.
Тот поднес ее к глазам, прочитал. Заинтересованно посмотрел сверху вниз:
– Ага, значит, ты – Антонов-Овсеенко? Тот самый?
– Ну да, – не без гордости отозвался Владимир Александрович. – Тот самый, товарищ, тот самый. Вон хоть у товарищей моряков спросите…
С этими словами он обернулся к балтийцам. Те, несколько успокоенные, подались вперед. Один из них, с торчащим из-под бескозырки рваным ухом, ухмыльнулся:
– Да он это, он, братишка! Не сумлевайся…
– Ага, – повторил всадник и призывно взмахнул рукой.
Подъехали разом человек сорок, и один из них вопросительно взглянул на первого всадника:
– Слушаем, товарищ атаман.
– Значит так, – начал «товарищ атаман». – Этих, – жест в сторону матросов, – разоружить, содрать брюки и всыпать плетей по пятнадцать. Если кто-то покажется особо тупым – добавить пяток, но не больше. Потом отобрать все спиртное, какое найдется, кокаин, морфий и всякую прочую гадость и отправить в город пешим ходом. Да, только сперва перепишите всех: если еще раз с кораблей сбегут или еще что – расстреляем. Вопросы?
– Никак нет, товарищ атаман!
– А вот с тобой, Антонов-Овсеенко… – Анненков, а это был именно он, задумался. – С тобой… Глеб мне про тебя столько всего рассказал, что я вот думаю: тебя один раз убить – мало. Ты с нами поедешь – пусть особисты с тобой вдумчиво поговорят.
Два человека тут же напрыгнули на Владимира Александровича, и через пару секунд он лежал скрученный и спелёнатый так, что даже извиваться не мог. Последнее, что услышал бывший уполномоченный, бывший меньшевик, да и фактически уже бывший человек, было:
– Ребята, прежде чем начать сеанс массажа седалищ, расспросите этих хануриков, сколько еще поездов к нам идет?..
Автомобиль назначенного «диктатором для ликвидации беспорядков» Кишкина[159] медленно катил по Московскому шоссе. Рядом шли колонны 68-го Бородинского пехотного полка – одного из двух, выделенных Северным фронтом для участия в свержении императора[160]. Пообочь дороги, не торопясь, рысили всадники из 15-го Татарского уланского полка.
Автомобиль диктатора догнало другое авто, обогнуло и остановилось. Из него вышел, поправляя казачий чекмень, полковник Половцев[161]. Кишкин велел остановиться, но прибытия своего военного эксперта ждал сидя.
– Я распорядился разворачиваться в боевые порядки, – сообщил полковник. – Противник у нас серьезный, и походным порядком его не взять…
– Вам, разумеется, виднее, – осторожно сказал Кишкин. Его покоробило, что бывший командир Петроградского гарнизона не удосужился его поприветствовать, но потом Николай Михайлович рассудил, что он ведь – человек не военный.
Раздались выкрики команд, бородинцы зашевелились, завозились, колонны начали разворачиваться и принялись расползаться по заснеженным полям.
– Вы, господин диктатор, – произнес Половцев, – в тыл бы оттянулись. Здесь сейчас может стать жарко.
Кишкин встал в автомобиле и завертел головой. Вокруг, кроме выделенных на подавление Георгиевской дивизии войск, никого. Николай Михайлович удивленно посмотрел на полковника, но тот ответил спокойно:
– Я, видите ли, знавал многих из тех, кто сейчас служит у Анненкова. И могу вам сказать с полной уверенностью: это люди храбрые и опытные.
И тут же, словно в подтверждение слов Половцева, сверху раздалось татаканье пулемета.
– Ложитесь! – рявкнул полковник и рухнул лицом в грязь.
Кишкин, еще не понимая, что происходит, опять завертел головой. Солдаты, путаясь в длинных полах шинелей, неуклюже разбегались с дороги. Вдруг опять пронзительное та-та-та-та-та. Несколько солдат упали, потом раздались удары по металлу. Николай Михайлович удивился – в металле автомобиля появились дырки. А потом что-то тяжело ударило его в грудь. Еще. Еще. Кишкин хотел закричать, но не смог вздохнуть. Он снова удивился: почему? И умер…