Андрей Земляной – Новый эталон (страница 41)

Сестра схватила ее за руку. На глазах Татьяны навернулись слезы. В углу громко вздохнула, давя плач, другая Татьяна…

– А «Иду на вы»? – Саше был наплевать на реакцию окружающих, и, словно хмельная, она чуть прикрыла глаза, словно в её голове уже стучали барабаны вступления.

– Текст я знаю, но вот сыграть… – Глеб, достал из кармана монетку, провел по струнам. Жесткий металлический звук всколыхнул тишину, и под неторопливый басовый ритм он речитативом начал:

Я пишу тебе, грозный хан… Самый быстрый гонец мой спешит к тебе. Слышал я, ты покинул стан, И четыре недели сидишь в седле[157].

Так же медленно и неспешно, словно танк, вступил рояль, и второй голос подхватил:

Ты ответь мне, любезный хан, Почему гонит ветер с востока чад, И в бездонный, кровавый чан Окунулся закат? Если в эту страну ты пришел, как вор, Если смел ты нарушить наш договор, Значит, клятвы твои мертвы — ИДУ НА ВЫ!

Неожиданно ритм подхватил Сталин, выбивавший чёткие доли ладонью по сиденью стула. Ритм постепенно ускорялся, словно разгонявшиеся для атаки всадники.

Я пишу тебе, мерзкий хан! Мой гонец был зарезан тобой в степи, И летишь ты от крови пьян, Все сжигая дотла на своем пути.

Анненков перехватил взгляд Сталина и, качая головой, ввёл его в синхронную пульсацию ритма, а Глеб, поймавший кураж, выделывал на концертной гитаре такое, от чего инструмент не пел, а, захлёбываясь и хрипя, выл от ужаса…

Знаю, знаю, чему ты рад, Что за крики и стоны корёжат степь — Это жжешь ты мой стольный град, Сея ужас и смерть. За поруганных жён, за убитых детей, За святыни, что в злобе швырял под коней, Не сносить тебе головы!

И после паузы уже четыре голоса подхватили словно заклинание:

ИДУ НА ВЫ!

Кто-то из казаков, затянутый этим в глухой черный омут бешеной ярости, рванул из ножен шашку, и в зале завертелся сверкающий вихрь. Песня грохотала, словно танковая атака, и, привлечённые странными звуками, в зал постепенно начали подтягиваться новые слушатели из других комнат.

Я пишу тебе, мертвый хан! Потому что сегодня в честном бою Не умрёшь ты от честных ран, А как злую собаку тебя убью! Не насилуй своих богов. Им невмочь! Потому что за правды свет Реют стяги моих полков, Для священных побед. По дремучим лесам, через звёзды в ночи, Сквозь ветра, о которые точим мечи, По коврами из ковыль-травы — ИДУ НА ВЫ!

Это выкрикивали все! Дикий хор голосов, и не песня уже, а боевой клич, рев атаки гремел под сводами зала. Молоденький прапорщик с полным георгиевским бантом вдруг рванул из ножен кинжал. Скинул с себя гимнастерку и полоснул лезвием по руке. И тут же рядом полный подполковник-артиллерист выхватил из его рук клинок, резанул себе запястье, и кровь их смешалась на полу.

К ним потянулись остальные. Шалые безумные глаза, оскаленные рты, стиснутые кулаки, вздетые над головами. И над всем этим грозной лавиной катилось: «Я! ИДУ! НА ВЫ!!!»

Бывший император всея Руси, а ныне – гражданин Романов Николай Александрович, смотрел на эту вакханалию с ужасом и оторопью. На его глазах словно оживал вечный кошмар просвещённой Европы – дух русского воинства, сметавший армии и царства. Он попытался молиться, но в голове путались слова, а губы не могли произнести ничего, кроме «Боже!..»

Он с трудом оторвал глаза от своей дочери, размахивавшей неизвестно откуда взявшимся клинком, от другой дочери, дико, по-ведьмовски визжавшей что-то нечленораздельное, и обнаружил рядом с собой Луначарского. Тот стоял, комкая в руках платок, и его била крупная дрожь.

Песня закончилась, и Александра громко, в голос, расхохоталась. Это было столь жутко, что Николай почувствовал, как разум покидает его. Он содрогнулся всем телом и поднял умоляющие глаза на своего соседа:

– Эм-м… Анатолий Васильевич?

Тот молчал, вперив остекленевшие глаза куда-то вдаль…

Николай вздохнул:

– Господи, боже… Я же не засну сегодня… Разве что, – он снова взглянул на Луначарского, – бутылку коньяка? Для успокоения…

– Да, боюсь, бутылки будет маловато… – выдавил из себя тот.

И словно старые приятели они плечо к плечу пошли по коридору, не произнося ни слова. Такое надо переживать молча…

Но на следующий день планированием штурма Петрограда заняться не вышло. Анненкова разбудил громкий стук в дверь:

– Атаман! Тревога!

Борис вылетел из постели, словно летчик, выброшенный катапультой из подбитого самолета. Первым делом в его руках оказался ППШ. Глухо лязгнул затвор, а командир Георгиевской дивизии уже натянул бриджи и мгновенно сунул ноги в сапоги.

Ольга потянулась на кровати и сонно пробормотала:

– Ну, ты куда?..

– Вставай, малыш, тревога, – Борис быстро мазнул девушку губами и выскочил в дверь, нахлобучивая на ходу фуражку и затягивая ремень.

У дверей тянулся вестовой из штаба.

– Что там?

– Дальний дозор прискакал, товарищ атаман! – козырнул тот. – К нам движутся какие-то войска с Питеру…

– За мной! – Анненков уже бежал вниз по лестнице. На ходу обернулся, – Генерала Львова уже предупредили?