Андрей Земляной – Новый эталон (страница 24)

А потом прибыли первый батальон саперного штурмового полка и штаб дивизии, и все маклеры, жучки и сводчики взвыли дурным голосом: оказалось, что интенданты не просто искали поставщиков, а еще и собирали разведданные по наличию требуемых запасов. И вот теперь по указанным адресам амбаров, складов и пакгаузов ринулись, точно черные вороны, бойцы в черных мундирах, которые срывали пломбы, сбивали замки и ломали запоры. Все конфисковалось по строгому учету, а в конце ошалевшему хозяину выдавалась расписка со сроком оплаты в течение трех месяцев ПОСЛЕ окончания боевых действий на ВСЕХ фронтах. На расписках красовались подписи Анненкова и Львова, и, разумеется, они были обязательны к оплате. Но… НО!!!

Хозяева проклинали маклеров, и в ту октябрьскую ночь дюжие приказчики отделали не одного из гешефтмахеров. Те же, очухавшись, охая и почесывая намятые бока, отправились жаловаться…

– …Атаман? – Легкий стук в дверь, и на пороге возник дежурный офицер, подпоручик Пореш[90]. – К вам штатские, посетители.

В кабинет Анненкова вошел крупный человек с лобастой головой и седыми пейсами.

– Здравствуйте, господин генерал, – произнес лобастый. – Это таки большое счастье иметь вас в Одессе. Мине очень хочется сделать для вас что-то приятное. Так хочется, что боже ж мой… – С этими словами он положил на стол сверток из голубоватой оберточной бумаги. – Это – наше вам, – сообщил посетитель, предваряя вопрос Бориса.

Анненков развернул сверток, и на стол высыпались деньги. Причем, к удивлению Анненкова, не рубли, а фунты стерлингов.

– Пять тысяч, и таки можете не пересчитывать.

– Спасибо, – кивнул головой Борис. – Как мне к вам обращаться, мой неизвестный даритель?

– Ой, да не надо себе утруждать! – замахал руками лобастый, но, перехватив строгий взгляд Анненкова, тут же добавил: – Ой, ну, если вам таки так хочется, то зовите меня Эфраим. Эфраим Нахамсон.

– Прекрасно, господин Нахамсон, – снова кивнул Борис. – Прекрасно, что вы решили сделать такой значительный взнос на нужды обороны. Чаю?

– Да для чего же вам утруждаться? – опять замахал руками Эфраим. – Для чего такие хлопоты?

А про себя подумал: «Взнос на нужды обороны? Конечно-конечно, если вам угодно называть это так, то кто я такой, чтобы вам мешать?..»

Анненков тем временем уже нажал кнопку электрического звонка и приказал Порешу:

– Петр Людвигович, распорядитесь, чтобы нам подали чаю и всего, что к нему нужно. Да и еще, – добавил он, когда дежурный офицер уже повернулся на выход. – Вызовите к нам кого-нибудь свободного из финчасти и из ОСО[91].

«Финчасть» – это Нахамсону было понятно, а вот, что такое загадочное «ОСО», он не знал. Но не успел всерьез задуматься над этим вопросом: два унтер-офицера внесли в кабинет самовар, поднос с графинчиком коньяка и лимоном по-романовски[92] и серебряную плетеную корзиночку с конфетами и небольшими сухариками. И почти сразу вслед за ними вошли два офицера: суровый седоватый подполковник с рассеченной сабельным ударом щекой и невысокий плотненький капитан в очках без оправы.

– Телепнев[93], – отрекомендовался подполковник.

– Гершельман[94], – представился капитан.

Нахамсон вскочил, поклонился, назвался и сразу же решил, что капитан – и есть финансовая часть. Ну а где же еще служить в армии человеку с такой родной фамилией? Не из пушки же стрелять?

Анненков тем временем уже налил чай, жестом предложил всем присоединиться и пододвинул к подполковнику ворох бумажек:

– Владимир Владимирович, перечтите и расписочку будьте любезны.

Эфраим принялся, было, отказываться, но тут выяснилось, что расписка вовсе не ему, а генералу. Это несколько удивило его, но у генералов свои причуды… К тому же он понял, что такое «осо». «Отряд сопровождения» – и никак иначе! Сейчас этот звериного облика Телепнев заберет деньги и отвезет их в банк с вооруженной охраной. И правильно, и очень верно решил этот генерал-лейтенант: нечего такие деньги держать при себе! В банке они будут намного целее…

«И почему эти поцы не смогли договориться сами, а послали его? – размышлял Нахамсон, наблюдая за тем, как подполковник аккуратно собирает деньги в саквояж, как просит офицера из приемной вызвать конвой и как внимательно смотрит на него, посверкивая очками, Гершельман. – Хотя это, конечно, очень хорошо, что наши идиёты так напугались, что им потребовались услуги самого Ицковича[95], а тот послал его. Эта несложная работа принесла неплохой гешефт…»

Телепнев ушел, и Анненков повернулся к Эфраиму:

– Ну-с, любезный… И что же дальше?

Эфраим, не стесняясь, пояснил, что прислали его очень уважаемые люди, которые просят его укротить бесчинства георгиевских интендантов и давать за товары и поставки настоящую цену, а не те слезы, которые платит казна.

– …Можете мне поверить: как я вас уважаю! Нахамсон сразу сказал: вы хотите иметь гешефт с интендантами – капитанами и подполковниками? Пожалуйста! Но лучше всего иметь гешефт с генералом. Генерал – умный человек, и он таки не захочет тратить свое драгоценное время на каждого по отдельности – пусть говорит один. За всех. И платят пусть сразу все…

– Как интересно, – протянул Анненков и посмотрел на капитана, который кивнул головой. – И за что же нам такое счастье привалило, да еще и в английской валюте?

– А заодно уж перечислите, пожалуйста, поименно тех, кто к вам обратился, – добавил Гершельман. – И лучше сами, добровольно, пока нам не пришлось вас, так сказать, убеждать.

Нахамсон вздрогнул.

– Знаете, – произнес он испуганно, – я не могу занимать ваше драгоценное внимание более. Я, наверное, пойду…

– Ну, раз вы так хотите… – Капитан встал. – Пойдемте, провожу…

И с этими словами он почти ласково взял Эфраима за руку. От этого действия лицо одесского дельца сразу стало похожим на печеное яблоко, рот раскрылся в безуспешной попытке вдохнуть, а сам он приподнялся на носочки, стараясь не потревожить руку, на которой Гершельман привычным движением защемил нерв…

Быть в Одессе и не посетить бани Исаковича – сродни святотатству. Именно сюда посылали одесситы: «А пошел ты в баню… Исаковича» – в смысле, и вы послали и посылаемому не в обиду. Большой, как бы сказали в двадцать первом веке «Оздоровительный комплекс», располагавшийся на месте природных минеральных источников, имел массу лечебных и всяких прочих кабинетов, но славился своими номерами, где состоятельные господа могли с пользой и смыслом провести время, поправляя или, наоборот, усугубляя здоровье.

Большая компания военных сразу же абонировала два самых дорогих номера, по два рубля за персону, и сначала все дружно попарились в бане, на ароматном можжевеловом пару, а потом, вдоволь нанырявшись в бассейне, уделила должное мастерству поваров одного из одесских ресторанов.

Наум Ицкович был стильным мужчиной, вызывавшим интерес не только у модисток и швей, но и у многих дам, приезжавших на лето в Одессу для отдыха, полезного и душе, и телу. В этот день он был одет в «деловой прикид». Светло-коричневые брюки в крупную клетку, с розовыми гамашами на светлые туфли мастера Восканяна, белоснежный пиджак, под которым была видна жемчужно-серая жилетка с отворотами, и такой же серый котелок, на вполне благообразном, широком лице, украшенном длинными густо нафабренными усами.

Бороду Ицкович не носил, считая, что она старит его, зато имел выдающийся, во всех смыслах нос, с благородной горбинкой, доставшейся ему от одного из предков – понтийского грека.

Дело, заставившее весьма уважаемого человека, гулять под палящим полуденным солнцем, вместо приятного времяпровождения на террасе кафе Фанкони, было настолько важным, что он сейчас не сидел, решая многочисленные дела и попивая прохладное новосветское шампанское, в окружении приятных дам, а шёл, размышляя на ходу, как построить непростой разговор.

Серьёзные деловые люди попросили его замолвить словечко за канувшего где-то в Георгиевской дивизии нужного человека, вспомнив, что он знал лично одного из приближенных к командиру – Лейбу Доинзона.

Наум был человеком опытным и время для разговора выбрал такое, когда посетитель бани мягок, кроток и готов к общению на приятные темы.

Просочившись через служебный ход, он сначала растерялся от того, что никак не мог найти нужного человека, но через пару минут увидел Доинзона, сидящего в компании двух мужчин, словно патриции, завёрнутых в простыни и ведущих о чём-то неторопливую беседу.

– Лейба! – Одесский делец расплылся в самой широкой из своих улыбок. – Как чудно, что я встретил вас в этот замечательный день. Я таки знал, что ты с друзьями не пройдёшь мимо заведения Самойло Исааковича.

– Здравствуйте, Нюма. – Доинзон с улыбкой кивнул, сделав пальцами короткий знак: «Всё под контролем». – И что, вот так, шёл себе, шёл по Преображенской, и вдруг повстречался? Не делайте мине майсы[96], Нюма. Я ваши манёвры вижу вдаль как Дюк Ришелье со своего постамента в ясную погоду. Такой занятой человек, как Нюма Ицкович, не может просто гулять. Он может гулять только со смыслом. И я спрашиваю сибе, а какой смысл есть у самого Ицковича до бедного еврея?

– Ах, Лейба, – Ицкович присел на подставленный ему стул и с благодарностью кивнул слуге, принявшему у него канотье, трость и перчатки. – Я таки уважаю вас как старого друга. Наши отцы вместе водили биндюги[97] в порту, а мы с вами знакомы с детства, и эти воспоминания ласкают мине душу. Но я хочу спросить, Лейба, что происходит? Почему уважаемый человек, решивший поклониться доблестным защитникам отечества скромной суммой в пять тысяч фунтов, взят будто шлемазл[98] на краже булки? Мы знаем правила, Лейба. Мы их соблюдаем. Я даже скажу больше. Мы их чтим больше Уголовного кодекса. Но то, что случилось, вне правил, Лейба. Или правила изменились, и каждый гражданин, желающий оторвать от своих детей кусок хлеба и отдать его на благо защиты родины, будет обижен как последний марамой с Молдаванки? Это же полный бардак, Лейба. Или вы решили-таки гилить[99] цены?