Андрей Земляной – Другим путем (страница 49)

– Ну, и?.. Что скажешь?..

– Да, мля… – полковник Львов оторвался от рассматривания линии немецкой обороны, покачал головой и повернулся к Анненкову. – Мысли есть, атаман?

– Как не быть-то? – генерал уселся верхом на обшарпанный стул, покачался, словно скакал куда-то верхом, и принялся загибать пальцы. – Идея номер раз: ночью тихо просочиться в первую линию окопов и зачистить её. Потом во вторую. Начав движение основными силами, расходимся ненадолго веером, вырезая тыловые части и артиллеристов. Ну и далее рвануть по тылам, пока не очнулись.

– А вторая? – улыбнулся Львов. Они рассуждали так похоже, что один часто озвучивал мысли другого…

– Вторая – устроить германцам огневой вал, и под его прикрытием влезть к ним за пазуху. Смотри, – он достал из кармана свёрнутую фотографию укреплений и развернул её. – Тут у немчиков совсем тонкая полоска. Тыл у них прикрыт болотом, так что они особо и не переживают.

– Думаешь пройти по болотам?

– А что нам болота. Это же не мазурская топь. Пройдём.

– Идея хороша, но… Нет здесь таких толковых пушкарей, чтобы нормально организовать огневой вал, это я тебе как командир батареи со стажем говорю. А любая ошибка в прицеле – хоть на полтысячной! – сотни погибших от «дружественного огня»[118] …

– Хм… Не знал, что это – так сложно… – Борис пожевал мундштук новой папиросы. – Век живи – век учись…

Львов поправил отсутствующие очки и пристально посмотрел на товарища:

– Ну, а третий вариант?

– А почему думаешь, что есть третий? – Анненков стрельнул взглядом из-под козырька фуражки.

– Так знаю тебя уже немало. Наверняка есть и четвёртый, если не пятый.

– Да есть, конечно, – Борис усмехнулся, – но они совсем уж странные…

– Типа?

– Ну, типа просочиться малыми группами, взять в ножи две-три батареи и влупить по немцам с тыла.

– Веселенькая перспективка… Проще, чем огневой вал, но ненамного… – Глеб почесал нос. – Да, первый вариант как-то более реален. Кого пошлём?

– Первый полк, конечно. Они же у нас самые боеготовые, да и пластунов там больше всего. Типа разведка.

– Да, до настоящей разведки им сто вёрст и все лесом, – Глеб кивнул.

– И я о том же, – Анненков взял с тумбочки стакан в серебряном подстаканнике, налил себе чаю из маленького самовара и, сделав пару глотков, отставил стакан в сторону. – Будешь? Шурочка трав каких-то в чай накидала. Ничего, вкусно…

– А мне, значит, не сделала? – шутливо возмутился Львов. – Вот так, да? Выбросили меня на свалку истории?

– Так она же просила тебя зайти…

– Да подумал, что после совещания и зайду.

– Вот и не жалуйся.

Глеб взял свободный стакан, налил в него чаю и, подумав, набулькал в напиток немного рома. Отхлебнул:

– В самом деле, вкусно… Когда пойдём?

– Так, когда будем готовы, и пойдём, – Борис снова подошел к карте. – Вон за тем лесом накопимся потихоньку, вечером выведем полк на рубежи атаки и в ночь двинемся.

Командующий армией генерал от инфантерии Смирнов смотрел на генерала Анненкова со странной смесью недоверия, надежды и даже где-то испуга. Генерал предлагал ему воспользоваться дырой в обороне, которую он, командир Георгиевской дивизии, собирается устроить в немецких порядках, и ударить, прорывая оборону и выходя в тылы третьей армии.

На этих богом проклятых окопах и колючей проволоке командующий уже оставил несколько тысяч человек в бесплодных попытках прорыва, и вот – здравствуйте, я тетка Матрена! – башибузук, «андреевский есаул» без всяких изысков просто и буднично сообщает, что прорвет германский фронт, и рекомендует ему воспользоваться открывающейся возможностью. Рекомендует! Поневоле поверишь слухам, что у новоявленного «атамана» – «зайчик в голове», о чем и шепчется весь Петербург после скандального интервью трехмесячной давности…

– Как только наша дивизия уйдёт в прорыв по тылам, а вы ударите по флангам соседей, фронт если и не рухнет, то изрядно зашатается. После чего, если Алексеев не самоубийца, в наступление переходят армии соседей. А там уж как распорядится военное счастье и уровень дурости наших и германских начальников…

– Можно ли уточнить, когда и как ваша дивизия собирается «уйти в прорыв»? – чуть насмешливо осведомился генерал.

– «Когда» – легко. Через три дня, ровно в один час по полуночи. А «как»… – Борис иронично хмыкнул. – Какая вам разница, ваше высокопревосходительство? Если я объясню вам, как мы это сделаем, то вы, Владимир Васильевич, либо сочтете меня сумасшедшим, либо просто не поймете…

«Да тебе, мил-друг, в желтом доме самое и место, – подумал Смирнов, но вдруг вздрогнул оттого, что совершенно ясно понял: человек, настолько уверенный в своих силах, либо сделает, что обещал, либо умрет. А пресловутой „печати смерти“, известной почти всем старым солдатам, он на лице Анненкова не видел…»

– Все-таки попробуйте объяснить, Борис Владимирович, – попросил он. – Я очень постараюсь понять.

Анненков вздохнул и принялся за объяснения. К его изумлению, минут через пятнадцать-двадцать Смирнов кивнул и произнес:

– Я вам верю, господин генерал. Вы прорвете фронт. Но скажите: может быть, и нам всей армией стоит уйти в рейд по тылам противника? Такого германцы точно не выдержат…

– Не советую, – Анненков мотнул головой. – Мы можем делать до пятидесяти вёрст в день, и это не форсированным маршем, а если так, то и до сотни. Немец просто не успеет ничего собрать, как мы будем уже далеко. А вот на вас навалятся и справа и слева. Сначала отсекут от основных сил, а потом уничтожат. А если ударите по тылам, то отсекать вас будет некому. Не беспокойтесь, Владимир Васильевич: Кенигсберг мы брать не планируем. Это будет ваша победа.

– А могли бы? – взгляд командующего блеснул недоверчивой усмешкой, к которой, однако, примешивалась изрядная доля почти детской веры в сказку.

Смирнов вздрогнул, когда стоявший перед ним человек в черном мундире гусарского кроя просто ответил:

– Взять – возьмём. Да только потом не удержим, – Анненков развёл руками. – Размолотят нас там. Мясом завалят. А вот устроить праздник германцам – это мы запросто. Да так, что им вообще не до вас будет. Так что, Кенигсберг – ваша забота…

Через трое суток, дождавшись безлунной ночи, двенадцать штурмовых групп по двадцать человек в полной тишине подползли к первой линии окопов и начали кровавую работу.

Щелкнули бойками бесшумные наганы, и часовые с наблюдателями, стоявшие через каждые двадцать метров, умерли практически одновременно, не успев даже понять, что уже оказались на том свете. Черные тени перевалили через валы и ворвались в немецкую оборону, точно волки в овечью отару. В ход пошли тесаки и ножи, с покрашенными в серый цвет лезвиями, и началась полная зачистка.

Анненков напряженно вглядывался в темноту – туда, где скрывались немецкие траншеи. Пока все тихо, значит – все идет как надо. Внезапно хлопнул одинокий винтовочный выстрел, и Борис Владимирович до скрипа стиснул зубы. Но тишину ночи больше никто и ничто не нарушало, и он облегченно вздохнул.

В этот момент с разных сторон взлетели серии ракет: две красные, одна зеленая. Штурмовики докладывали: первая линия траншей захвачена…

Не глядя назад, Анненков дал отмашку рукой. Есаул Черняк выскочил из наблюдательного пункта и дал две синие ракеты. По этому сигналу первая штурмовая рота саперов осторожно двинулась к проволоке. Солдаты быстро и четко минировали заграждение, намечая двадцать проходов.

Снова в ночи взлетела ракета. Одна. Зеленая…

– Атаман, у саперов все готово, – из-за спины сказал Черняк.

– Вызови штаб, – бросил Борис, не отрываясь от бинокля. – Львова сюда на ПНП[119] вызови.

Черняк схватил трубку полевого телефона:

– Амбар? Здесь первый! Срочно второго на связь! – тут его лицо приобрело удивленное выражение, и он переспросил: – Меченый? К нам ушел? И давно?

Выслушав ответ, он дал отбой и повернулся к Анненкову:

– Атаман, в штабе говорят, что Меченый часа полтора как к нам ушел.

Генерал опустил бинокль, посмотрел на есаула, а потом выдал такую матерную тираду, что Черняк аж присел.

– Знал ведь, что этого отморозка нельзя одного оставлять! – шипел Анненков, глядя в никуда. – Начальник штаба дивизии, бык педальный, уперся со штурмовиками немцам глотки резать! Дожили, твою дивизию! Ему еще в штыковую самому сходить осталось и полечь геройски за Веру, Царя и Отечество, чтоб ему лом в жопу, раскаленным концом наружу!..

– Почему? – выдохнул Черняк.

– Что – «почему»?!

– Почему раскаленным концом наружу?..

– Что не вытащить ни х!.. – и снова бешеный мат.

Личная конвойная сотня атамана Анненкова, разместившаяся тут же, поблизости от ПНП, тряслась в беззвучном смехе. Казаки цокали языками при особо удачных пассажах и давились смехом, слушая «добрые пожелания» атамана своему задушевному дружку – полковнику Львову-Меченому…

Но Анненков ошибался: со штурмовиками Глеб не пошел. В тот момент, когда он должен был содрогаться в приступах икоты[120], Львов лежал в группе бойцов саперно-штурмовой роты. Саперный и стрелковый батальоны дивизии получили почти удивительное снаряжение – стальные кирасы-нагрудники и сферические шлемы, так что теперь Глеб лежал, закованный в броню, и сам себе напоминал эдакого жука. Хищного, разумеется. Взлетела сигнальная зеленая ракета…

– Вперед! – махнул рукой Львов и первым, пригнувшись, побежал к проволоке.