Андрей Земляной – Другим путем (страница 24)

Вторым чрезвычайным происшествием оказалось изнасилование местной жительницы двоими рядовыми из роты Крастыня. Взбешенный этим известием, Анненков приказал повесить обоих негодяев, и насильников повесили на площади напротив костела. Рота, было, заволновалась, но к Крастыню примчался Львов со своими охотниками и двумя пулеметами, и волнение как по волшебству стихло.

Анненков озирал склад, который оказался ни много ни мало складом трофейного вооружения и амуниции, и на душе у него становилось весело. Бронеавтомобиль, да еще и на ходу, два полностью исправных легковых автомобиля «Руссо-Балт», один из которых оказался даже заправлен, восемь полевых трехдюймовок и одна 48-линейная легкая гаубица, семь пулеметов «максим» и три «мадсена», две тысячи винтовок, полмиллиона патронов – всего и не перечислить. Правда, у одного «мадсена» заклинило затвор, а два «максима» не тянули ленту, но оружейники заверили, что вот еще пара дней – и все будет в норме. Не извольте беспокоиться, господин есаул…

Но вот кроме оружия, которым теперь вся «сводная штурмовая бригада имени генерала-лейтенанта Давыдова» снова оказалась снабжена даже с переизбытком, все остальное Анненкову как-то не очень нравилось. За время путешествия по лесам и болотам форма у людей истрепалась, и даже господа офицеры нет-нет да и щеголяли прорехами в кителях или галифе. А про порыжевшие ремни и сапоги можно было и не говорить.

Полковник Рябинин не любил небрежности во внешнем виде, а есаул Анненков просто с ума сходил, видя у подчиненного оторванную пуговицу или прореху в гимнастерке. И вот, наконец, свершилось: в этих богом и людьми забытых Шиплишках обнаружился склад обмундирования. Правда, немецкого, но он не придал этому большого значения. Даже наоборот – обрадовался, так как вспомнил о возможностях авиаразведки и быстро сообразил, что колонна войск в фельдграу, движущаяся по дороге в любом направлении, не вызовет у немецких авиаторов никаких вопросов или подозрений. И со спокойной душой отдал приказ: всем переодеться в немецкие трофеи…

– …Твое благородие, ты с дуба рухнул или съел чего? – Львов в упор посмотрел на своего друга. – Ты чего творишь? Хочешь, чтобы у нас начался бунт, бессмысленный и беспощадный?

– Постой, постой, – не понял Анненков. – Ты чего на меня накинулся? Что я те сделал?

– Не сделал? А как насчет твоего приказа переодеться в немецкое? Мне, знаешь ли, тоже не улыбается, чтоб меня, в случае чего, повесили, как шпиона.

– Не понял?

– Чего ты не понял? Если, не дай бог, я сейчас в плен попаду, то мне – лагерь, да к тому же – плохо охраняемый. Я оттуда и сбежать могу, – Маркин ухмыльнулся. – Тем паче, что мой Львов немецкий знает. Не как родной, но знает. А если я немецкую форму на себя напялю, разговор со мной будет короткий. А веревка – длинная!

– И что? Ты в плен собрался?

– Я – нет, хотя может случиться всякое. А вот господа офицеры воду мутят, да и солдатики волнуются. Здесь еще Женевские и прочие конвенции соблюдаются почти, как прописано. Тут к пленному даже невесту могут пропустить. И приедет, и выйдет за военнопленного замуж, и домой вернется, и никто ее не интернирует…

Анненков-Рябинин недоверчиво посмотрел на своего друга:

– Врешь?

– Чтоб я на мине подорвался! Где-то мне попадалось, что за время Первой мировой таких свадеб сыграли полторы тысячи[56], – Львов хмыкнул. – Вой на джентльменов, что ты хочешь.

Анненков-Рябинин глубоко задумался: «Действительно, получалось как-то не комильфо – офицеры таких фокусов не поймут. Да и солдат взбунтуют. Легко и непринужденно. Но делать-то что-то надо! Нельзя же бесконечно мотаться по тылам немецкой армии в РУССКОЙ военной форме! Вычислят, окружат, прижмут к реке и – крышка! „Если прижмут к реке – крышка!“[57] Хотя… Постой, постой…»

– Осип! – позвал он своего ординарца. – Принеси-ка, пожалуйста, мои запасные погоны и немецкий мундир.

Через пару минут Осип, успешно совмещавший обязанности ординарца, денщика и даже повара, появился с мундиром фельдграу и зелёными полевыми погонами.

– Ты хорошо помнишь определение комбатанта по Гаагской конвенции[58]?

– Чего? – уставился на него Львов.

– Того самого, – и, улыбаясь, полковник спецназа процитировал по памяти: – «Военные законы, права и обязанности применяются не только к армии, но также к ополчению и добровольческим отрядам, если они удовлетворяют всем нижеследующим условиям: имеют во главе лицо, ответственное за своих подчинённых; имеют определённый и явственно видимый издали отличительный знак; открыто носят оружие; соблюдают в своих действиях законы и обычаи войны.

Ополчение или добровольческие отряды в тех странах, где они составляют армию или входят в её состав, понимаются под наименованием армии»[59].

– И что? – все еще не понимал Львов. – Погоди, так ты… – начал догадываться он.

Его брови медленно поползли вверх, когда Осип и Анненков в две иглы моментально пришили к немецкому мундиру русские погоны. Затем есаул взял фуражку, содрал с нее немецкую кокарду и прикрепил российскую…

– Вот так, – удовлетворенно сообщил Борис Владимирович и надел новый головной убор. – Я еще и ордена наши на грудь повешу. И стану полностью соответствовать определению комбатанта. Вопросы?

– Никак нет, – пораженно выдохнул Львов-Маркин. – Да-а, брат… Ну, ты даешь…

– Китайцы говорят, что закон – как столб: перелезть нельзя, а обойти – можно, – сказал Анненков наставительно. – Иди, служивый, служи дальше.

На другой день колонна в фельдграу вышла из Шиплишек и двинулась по дороге в направлении на Лубово и Крживоболе, рассчитывая оставить более крупные населенные пункты Кальварию и Мариамполь восточнее. Накрапывал мелкий противный дождь, и потому только вблизи можно было разглядеть кокарды на фуражках и бескозырках, да еще и то, что погоны у офицеров отливали не серебром, а зеленью.

…Второй день марша начался спокойно. Дымили походные кухни, солдаты, драгуны и казаки споро шуровали в котелках ложками, прихлебывая горячий сладкий чай из медных кружек. Львов, сидевший вместе со своими охотниками, встал:

– Так, парни, – произнес он, убирая кружку в ранец. – Заканчиваем прием пищи, готовимся выходить в дозор. Чтоб, когда я вернусь, все уже в строю стояли, словно вас туда обухом вбили!

С этими словами он направился туда, где вместе с казаками завтракал Анненков. Хотя солдаты, драгуны и казаки уже давно слились в единую общую массу, которую Анненков-Рябинин назвал «штурмовиками», а Львов именовал непонятным для окружающих словом «ДРГ», все же бойцы предпочитали хотя бы изредка собираться по старым подразделениям вместе с привычными «первыми» командирами…

Однако дойти он не успел: неподалеку грохнул винтовочный выстрел, за ним еще один и еще.

Львов в два прыжка оказался возле Анненкова:

– Кто там? – спросил он у есаула.

– Васнецов со своими… Был в охранении… А ну-ка, возьми десятка два своих охотников и разберись: в чем там дело?

Через полчаса к Анненкову верхом подлетел Чапаев. Быстро козырнул и доложил, что Васнецов со своими драгунами наткнулся на какой-то немецкий пехотный взвод и не нашел ничего лучше, как попытаться истребить незваных гостей. Вот только штабс-ротмистр неверно оценил численность противника, и вместо взвода или хотя бы роты вылетел на батальон немцев, которые, не будь дураки, уже развернулись в боевые порядки.

– Командир просил три пулемета: тот, который на тачанке, и два вьючных. И еще ручник, – закончил Чапаев. – И чтоб наши охотники все к нему шли. А вам просил передать, чтоб уходили – сами разберемся.

Анненков оглядел Чапаева с ног до головы, убедился, что посланец, хоть и спешит, но совершенно спокоен, и решил, что Львов прав: нечего лезть в драку всеми силами. Во-первых, долго, во-вторых, сами себе мешать станут. А потому он кивнул головой и приказал всем строиться.

– Борис Владимирович, а может, нам лучше пойти на помощь и окружить этих германцев? – предложил полковник Крастынь. – Нас много больше батальона, так что…

– Так что вы все правильно говорите, Иван Иванович, – кивнул головой Анненков-Рябинин, – но только в том случае, если у нас за спиной – наши части, и мы не боимся ввязаться в большую драку. А сейчас Львов прав: нанесет как можно больший урон противнику, заставит его занять жесткую оборону, а потом просто уйдет и оставит немцев с носом.

Львов приподнял голову и убедился, что не ошибся: немцы действительно скапливаются в ложбинке для атаки. Но только поздно, фрицы, поздно. Теперь, когда подошли пулеметы, и счет по ним – пять-ноль в нашу пользу, вам окапываться бы надо. И сидеть, как мыши под веником. Впрочем, дело ваше, личное. Хотите помирать, так кто ж вам доктор?..

– Передай по цепи, – сказал он лежащему рядом ординарцу. – Огонь по моему выстрелу. Гранаты и ручные гранатометы не использовать, бить только из винтовок и пулеметов.

Он подтянул к себе «мадсен», прицелился. Вот сейчас пруссаки встанут, вот сейчас…

Немцы не обманули ожиданий штабс-капитана и, дружно выскочив из ложбинки, понеслись в атаку. Львов подождал, пока первые добегут метров на сто пятьдесят, и дал очередь.

Немцы оказались в огневом мешке. Четыре пулемета – два станковых и два ручных – ударили разом, поливая наступающих свинцом точно водой из шлангов. Одновременно ударили залпами винтовки, и немцы оказались перед выбором: отступить назад в ложбинку или браво умереть здесь. Они выбрали первый вариант и стали отползать назад, но тут…