Андрей Земляной – Другим путем (страница 26)

Ночь прошла спокойно, но на другой день «сводная бригада» обнаружила погоню…

– Вашбродь! – подскочивший казак поправил немецкую бескозырку с русской кокардой, выпрямил спину и откозырял. – Тыловые заметили германцев. Полк драгунский.

– Хорошо, – Анненков кивнул. – Давай, братец, найди-ка штабс-капитана Львова и передай ему, чтобы начинал. Со всем своим хозяйством и по полной программе…

Минно-взрывное снаряжение, наспех изготовленное практически на коленке, было разнообразным как цыганское тряпьё, но куда надёжнее и намного опаснее, чем простые вшивые тряпки. К тому моменту, как Анненков спешился, у обочины уже орудовали лопатами десятка четыре солдат, а молодой паренёк-телефонист с погонами вольноопределяющегося тянул трофейные провода в глубь леса.

– Не так… – есаул остановил землекопов, – ты под углом копай, чтобы смотрело в сторону дороги.

Самый ценный подарок установили в середине минного поля, развернув большую дубовую бочку открытым отверстием вдоль дороги. На это изделие у есаула были особые планы, и с ним он провозился дольше всего, хотя полагал, что будет наоборот. Осколочные мины – пироксилиновые шашки, обсыпанные рублеными гвоздями и металлическим мусором, собранным по всем деревням, через которые прошли анненковцы, – изготовили семнадцать штук. Больше не получилось из-за отсутствия поражающих элементов. Узнав о том, что гвоздей больше нет, Анненков мученически возвел очи горе и в который раз проклял российскую отсталость.

Готовые мины сейчас ставили в ряд, соединяя электродетонаторы проволокой. Вчерашние крестьяне управлялись с лопатами быстро, и через полчаса всё было не только выкопано и закопано, но и скрыто подходящей маскировкой, а Анненков и Львов вместе с конвойной сотней залегли метрах в ста от дороги, поджидая германских кавалеристов.

Первой проскочила разведка и, не заметив ничего подозрительного, скрылась за поворотом. А через полчаса показались походные колонны драгун.

Шли драгуны кучно, по четыре в ряд, и, подпустив их до приметной ветки, Анненков положил руку на плечо Львова:

– Давай.

Тот резко опустил шток взрывной машинки, и с лёгкими хлопками из земли вылетели жестяные бидоны осколочных мин. Подрыв произошёл почти одновременно, и облака стальной картечи стеганули по людям и лошадям, перемешав в одно мгновение живую плоть и дорожную пыль в кровавое месиво.

Крики умирающих на секунду заглушили все звуки, но сразу же после взрывов на дорогу начали падать деревья, рассекая колонну на части, и загремели другие взрывы. Хороших мин – всего семнадцать штук, но были мины и похуже, которые тоже собирали свою кровавую дань с дороги.

Когда Анненков в бинокль увидел, как сквозь завалы пробивается плотное ядро всадников, среди которых торчал флаг, он вздохнул и, отняв окуляры от глаз, печально посмотрел на товарища.

– Жги тварей, Глеб.

– Щас, – тот споро подсоединил к машинке последнюю пару проводов и, вытянув шток взрывмашинки, снова качнул его вниз.

Пироксилиновая шашка весом три килограмма вытолкнула пятидесятилитровый бочонок с напалмом вперёд и, одновременно разрушив его, распылила облако горючей смеси почти на сто метров дороги. Огненное облако мягко накатилось на ещё живых, и над дорогой повис рёв, в котором не было ничего человеческого.

Эхо криков блуждало по лесу ещё несколько секунд, но на самой дороге всё уже стихло. Выжившие забились по обочинам, а мёртвым было уже всё равно.

– Вахмистр! – Анненков строго посмотрел на вытянувшегося во фрунт казака. – Трофеи собрать, раненых добить.

По пути к Ковно «бригада» четырежды натыкалась на этапируемых пленных, после чего происходила мгновенная смена ролей, и бывшие конвоиры проклинали тот день, когда появились на свет. Весьма энергично, хотя и недолго.

Большинство освобожденных пленников «бригада» всасывала в себя со скоростью, сделавшей бы честь самому мощному пылесосу или небольшой аэродинамической трубе. Казаки, пехота, артиллеристы и вообще все, что было встречено подразделением в германских тылах, втягивалось в структуру и распределялось уже в автоматическом режиме.

Кое-кого отпускали в самостоятельные прорывы. Это в первую очередь касалось штаб-офицеров, не желавших подчиняться Анненкову и не одобрявших пример полковника Крастыня. Иногда уходили и отчаянные головушки из обер-офицеров, прихватив с собой немного продовольствия и вооружившись трофейным оружием. Одного из таких «забубенных» Львов очень долго уговаривал остаться, но тот был непреклонен. Этому ротмистру претило переодеваться во вражеское обмундирование, и вообще, на взгляд Анненкова, этот грозный муж обладал чрезмерной независимостью и гипертрофированным самомнением.

– Да отпусти ты его, – наконец махнул он рукой, послушав уговоры друга. – Хочет идти, пусть идет. Идите, ротмистр, получайте винтовку, патроны и сухарей на дорожку.

Освобожденный пленник ушел. Анненков собирался было спросить у Львова, какого пса товарищ так приставал к этому ротмистру, но тут его присутствие срочно потребовалось у казаков. Те сумели разговорить каких-то местных жителей и выяснили нечто, что очень заинтересует их командира, или, как все чаще и чаще называли его в «бригаде», – атамана.

Новости действительно стоили того. Местные рассказали о ковенском гарнизоне, о его слабости и малочисленности, и за делами Анненков совсем позабыл странное поведение штабс-капитана.

А вспомнил только вечером, когда увидел сидящих под накинутой буркой Львова и Чапаева. Они молча прихлебывали из фляжки, и Анненков-Рябинин вдруг с удивительной ясностью понял: это кого-то поминают.

– Кто это у нас новопреставился? – поинтересовался есаул.

Чапаев бросил быстрый взгляд на СВОЕГО командира и не удостоил есаула ответом. Львов же протянул флягу товарищу и просто сказал:

– Вечная память ротмистру Каппелю…

– Вечная… – согласился Анненков и отхлебнул, но тут же поперхнулся. – Кому?!

– Ротмистру Каппелю, Владимиру Оскаровичу, прикомандированному к пятой Донской дивизии, – меланхолично пояснил Львов и протянул руку за флягой. – Ты или пей, или отдай, а коньяком плеваться грешно.

– Мама дорогая, – только и смог сказать Анненков-Рябинин и сделал большой глоток. – А что это с ним приключилось-то? Несчастный случай?

– Да уж пулю в затылок трудно назвать счастливым случаем, ты не находишь?

– И кто это его? – спросил есаул, уже зная ответ.

– Помянем, – сказал, помолчав, Львов. – Я его, как мог, уговаривал, а он, сука, ни в какую. Ну, разве мог я такого кадра на волю отпустить? Вот мы с Василием Ивановичем и…

– М-да, Василий Иваныч, – усмехнулся Анненков. – Не будут на тебя каппелевцы в психическую атаку ходить.

– А и неча ходить, – согласился Чапаев, принимая из рук есаула флягу. – Помянем?..

В Ковно входили с трёх сторон, заблаговременно перерезав все телеграфные провода, выставив заслоны на дорогах и заминировав железнодорожный путь.

В три часа ночи ещё темно, но подробные карты с указанием первоочередных, второочередных целей и способы связи получили на руки все командиры рот и отдельных команд.

Ковно тех лет представлял собой небольшой городишко, вся жизнь которого была сконцентрирована вдоль главной улицы.

Когда-то мощную и хорошо вооружённую Ковенскую крепость немцы за время осады почти полностью разрушили, и теперь в ней вяло копошились трофейные команды. В общем, никакого оборонительного значения сама крепость уже не имела, но туда всё же пришлось отправить до роты солдат, чтобы прикрыться, если дедушкам гитлеровских захватчиков взбредет в голову нанести удар со стороны разгромленных фортов.

Казаки сначала просачивались в город небольшими группами, а сигналом к атаке должна была послужить ракета красного огня, которую Анненков собирался запустить только после окончания штурма штаба.

Сам штаб был взят мгновенно. Тихие хлопки револьверов с глушителем были совсем не похожи на звук выстрела и напоминали скорее хлопнувшую от сквозняка дверь, и часовые штаба полегли, не успев оказать никакого, даже символического сопротивления.

Уже через минуту Анненков допрашивал дежурного офицера, отчаянно не желавшего говорить. Но уже через две минуты он буквально захлёбывался от искреннего желания облегчить душу всемерным сотрудничеством.

– Хорунжий, давай срочно по адресам! – оторвавшись от очумевшего от боли офицера, есаул протянул казаку бумажку. – Сам езжай вот сюда, а сюда пошли ещё кого-то. Этого перевязать и суньте куда-нибудь под замок.

Подловив какого-то припозднившегося прохожего, казаки быстро исполнили приказание, притащив двух полуодетых немцев и ворох тряпья, шитого золотом и позванивающего орденами.

– Та-а-ак, – Анненков широко улыбнулся, словно встретил двух старых друзей. – Полагаю, что имею честь лицезреть генерала фон Гинденбурга и генерала Людендорфа?

– У вас нет чести! – седоволосый и усатый Гинденбург вскочил. – Напасть ночью, как разбойники…

Лицо Анненкова заледенело.

– Я напоминаю для тех, кто плохо соображает, что вы находитесь у нас дома. В России. А выгонять непрошеных гостей из дому можно в любое удобное время. И поменьше размахивайте руками, генерал. А то довезёте их до Петербурга в багаже.

После того как ракета озарила алым пламенем небо, резкие хлопки винтовочных выстрелов захлопали уже по всему городу. Полуодетые немцы метались в предрассветных сумерках, словно застигнутые врасплох тараканы, и так же быстро погибали под плотным огнём солдат и казаков.