Андрей Земляной – Другим путем (страница 21)
– Возьми с собой четверых и дуй в конюшню. Возьмешь пару коней получше и – лётом к есаулу! Передашь, что имение взято, «двести», «триста» нет, пусть идет к нам. Повтори!
Аксенов повторил и уже готов был бежать, исполнять, но тут голос снова подал Балицкий:
– Я бы настоятельно попросил, господин штабс-капитан, предупредить вашего солдата, чтобы он не смел трогать жеребцов английской скаковой породы. Они, знаете ли, стоят столько, что на них можно целую роту купить. Я ими очень доро… А-а-а!
Маркин окончательно победил Львова, сохранявшего еще какие-то понятия начала XX века, и с наслаждением врезал с оттяжкой сапогом по зубам лежавшего поляка.
– Ты, мразота, своих кляч ценишь больше, чем жизнь русского солдата? А ты не забыл, сволочь, что твоя родина воюет и каждый воин – твой защитник? Забыл. А я тебе сейчас напомню.
Он коротко, без замаха, ударил ногой – теперь в бок…
– …Глеб Константиныч, ваше благородие, командир, да оставьте вы его! – Чапаев висел на плечах Львова, а фельдфебель Варенец и старший унтер-офицер Доинзон старались загородить собой воющее окровавленное тело, еще так недавно бывшее блестящим паном Балицким. Но все никак не удавалось, и тогда Василий применил средство отчаяния: отпустив Львова, он схватил со стола непочатую бутылку с шампанским, открыл ее и окатил штабс-капитана холодной пеной.
– Фу, дурень, – заморгал тот. – Это ж пить надо, а ты – поливать. Что я тебе – шлюха дорогая, что ты меня в шампанском решил искупать? Так все равно: ты – не в моем вкусе!
Солдаты радостно засмеялись: командир пришел в себя. Но к их радости примешивалась тревога. Нет, за их штабс-капитаном и раньше водились такие приступы ярости, но то – в бою, а тут… Вроде как и без причины…
– Глеб Константинович, – рискнул наконец Доинзон. – А за что вы его так? Ну, кроме того, что он с немцами снюхался?
– Лейба, а ты всерьез не понимаешь? – помолчав, спросил Львов.
Тот растерянно развел руками.
– М-да… Хорошенькая у нас жизнь в государстве Российском, если народ привык скотом жить, – вздохнул штабс-капитан. – Нам нужно известить есаула и как можно быстрее, так?
– Да…
– Кроме того, если Аксенов напорется на немцев, ему еще и ускакать нужно тоже побыстрее, верно?
– Да…
– А эта гнида готова рисковать жизнью и Аксенова, и всех нас, лишь бы его обожаемым жеребцам английской породы ничего не сделалось. Так что он нас всех: и тебя, и меня, и Варенца, и Чапая – всех, дешевле трех каких-то коняг оценил. За карман свой дрожит. Только при этом своей жизнью он за них рисковать не хочет, наши норовит под пули подставить. Понял?
Унтер кивнул и отошел в сторону. А Львов велел найти управляющего и сел в кресло, тяжело переводя дух. Ныла раненая рука, а внутри все просто клокотало от ярости. При таком отношении к людям оставалось только удивляться: как хоть кто-то из дворянства пережил революцию и гражданскую? Да резать их под корень, как бешеных собак!
Успокаивался он медленно. Уже его охотники угостились с барского стола, честно выполняя его единственный наказ «Не напиваться!», уже вывели из залы захваченных поляков, уже начали даже грузить припасы, и было слышно, как в ночном дворе перекрикиваются мобилизованные слуги, а он все сидел и думал. Нет, он и раньше знал, что «вальсы Шуберта и хруст французской булки» доставались в самом лучшем случае пяти процентам населения России. Знал и о том, что остальные девяносто пять процентов жили весьма скверно. Но вот НАСКОЛЬКО скверно, и даже не в материальном, а в моральном смысле – этого он себе представить не мог. Конечно, то, что каждые три года в России – голод, от которого вымирали чуть ли не целыми уездами, он знал. Однако когда умирают незнакомые люди, пусть и тысячами – вроде не так и страшно. Статистика, конечно, печальная, но что поделать? А вот теперь он увидел, что вело к этому кошмару. Его солдаты, которых только в армии и приучили есть мясо не только раз в месяц, которые с огромным трудом восприняли его требование перестать каждый раз обращаться к нему «ваше благородие», оказывается, так и не могут понять такой простой истины, что они – люди! Тоже люди, как, например, семейство Романовых или всякие там Юсуповы или Ширинские-Шихматовы[51]! Господи! Да как же ты допустил такое над своими-то детьми?!
Тут его мысли перескочили на другой вопрос: что делать с поляками? По-хорошему, надо бы всех зачистить, но… Жалко же, черт возьми, совсем! Это ж прямо какой-то массовый расстрел получится…
– …Нет, я пройду!
Резкий голос молодой женщины вывел его из раздумий. Перед ним стояла настоящая фурия в бальном платье со сложной, замысловатой прической, в которой сияла огнями бриллиантовая диадема.
– Я хочу вам сказать, милостивый государь, что вы – негодяй. Впрочем, что ожидать от москаля! Но можете быть уверены: я сообщу обо всем, что здесь происходило! И весь мир узнает о том, что вы – негодяй и разбойник!
– Правда? – заинтересованно спросил Львов, оглядывая собеседницу с ног до головы.
– Правда! И не смотрите на меня так: я вас не боюсь! Я никогда не боялась москалей и сейчас готова признать правоту пана Туска, хоть он и не слишком умен: вас и вашу Россию надо давить, точно клопов! Вы недостойны жить на этой земле, убийца! Насильник!
– Насчет «насильника» – идея, возможно, была бы и неплоха, – хмыкнул Львов, задержав взгляд на бурно вздымавшейся груди разгневанной девушки, – если бы не одно «но»: тигры, мадемуазель, объедками не питаются. Так что вынужден вас разочаровать: вам ничего не грозит.
Пани Балицкая даже не поняла, что сказал ей этот русский убийца, но потом разразилась площадной бранью такого пошиба, что штабс-капитан все с той же улыбкой произнес: «Именно это я и имел в виду».
Балицкая сыпала угрозами, клялась пустить по следу русского отряда всю немецкую армию, чем вызвала короткий смешок Львова, кричала, что любой честный человек обязан положить все силы на борьбу с русскими азиатами…
Несколько солдат, остававшихся в гостиной, уже тихонько спорили между собой: как и куда ударит эту бешеную девку их командир, понимая, что он не просто зол, он – в ярости.
– А знаете, – улыбнулся вдруг Львов, прерывая гневный монолог минут через пять. – Большое вам спасибо. Серьезно, вы мне очень помогли. Не знаю вашего имени, да и не имею особого желания его узнавать, но спасибо.
– И чем же это я вам помогла, негодяй? – гордо подбоченилась Юстыся Балицкая.
– А сейчас узнаете… – Он обернулся и крикнул: – Чапаев!
– Слушаю, командир!
– Выводи-ка всю эту шляхетскую сволочь во двор. Возьми пулемет, и… Смотри там, чтоб никто не ушел.
– Слушаюсь! – Чапаев ухватил пани Балицкую за плечо. – Пошла, сучка!..
– Что?! – Юстыся побледнела. – Что? Вы не смеете…
– Смею, – снова улыбнулся Львов. – И очень вам благодарен, потому что именно вы убедили меня в правильности такого решения. Василий, убери ее с глаз моих, а не то меня сейчас стошнит.
Основной отряд, получив известие о захвате имения Балицких, уже подходил к поместью, когда в ночи загремели пулеметные очереди. Анненков немедленно остановил движение и с укоризной обратился к гонцу от Львова:
– Что же ты, братишка, докладывал, что все нормально, а там – стрельба?.. – тут он прислушался и махнул рукой: – Продолжать движение! Извини, ефрейтор, это я погорячился. Один пулемет всего работает…
– Господин есаул, – осторожно сказал Аксенов. – Вы, верно, в темноте не доглядели – не ефулейтор я. Рядовой.
– Это ты – темнота, – усмехнулся есаул, – если простых вещей не понимаешь. Раз командир сказал – ефрейтор, значит – ефрейтор…
Охотники еще утаскивали со двора тела расстрелянных, когда к ним подъехал Анненков.
– Где командир?
– В доме, вашбродь. С генералом толкует.
– Ага, – есаул соскочил с седла и бросил поводья своему ординарцу. – Пойдем, покажешь, – обратился он к отвечавшему, – а то мне его в этой хоромине час искать.
Однако искать штабс-капитана явно не понадобилось бы и без провожатого. Уже поднимаясь по лестнице, Анненков явственно расслышал захлебывающийся, плачущий голос, который быстро-быстро докладывал о расположении частей тридцать восьмого корпуса. Есаул пошел на голос и скоро оказался в кабинете.
Тут, привязанный к креслу, сидел абсолютно голый человек, а над ним нависали двое охотников, которых Львов-Маркин в свое время обучал методам экспресс-допроса. Методы были грубыми, можно сказать – дилетантскими, но эффективными. Правда, после такого допроса всегда приходилось отмывать помещение.
– Кого потрошишь? – поинтересовался Анненков, прикрывая за собой дверь.
– Генерал-майора Ципсера, начальника штаба тридцать восьмого корпуса Рейхсхеера[52], – ответил Львов из-за стола, сидя за которым он быстро писал карандашом протокол допроса. – Только знаешь, какой-то он тупой: ни черта толком не знает и не помнит. Все из него приходится клещами тащить… в фигуральном смысле, разумеется.
Анненков-Рябинин посмотрел на голого генерала и усмехнулся:
– И в самом натуральном смысле – тоже, верно?
Не отрываясь от записей, Львов пожал плечами:
– Не мы плохие, жизнь плохая…
– Ладно, закончишь – протокол немедленно ко мне. Да, а кого это ты во дворе исполнял?
– А… – Львов дописал и махнул рукой. – Поляки тут… были…
Анненков-Рябинин покачал головой:
– Ну, ты маньяк…