Андрей Загородний – Вопль археоптерикса (страница 43)

Это больше походило на какой-то безумный марш-бросок. Алексей и я рубили кустарники, лианы, все, что подворачивалось под топор. Немец с радистом очищали площадку, оттаскивая подальше ветки. Петр Иваныч срезал дудки, между делом запустил ножом в руконогую рыбину, высунувшуюся над водой, и сам удивился, что попал. Да еще и наповал – кажется, в наше время рыбы будут более живучи.

– О! Еда есть, – пробормотал он, забираясь за добычей в неглубокую заводь.

В воду пришлось лезть и мне, рыбина оказалась тяжелой, скользкой, покрытой слизью – не ухватишься.

Заросли были уничтожены уже к обеду. Направо – море, налево – просека. Мы переглянулись.

– Обедаем и загружаем машину багажом, – сказал я, обводя глазами экипаж, затихший и столпившийся вокруг меня. Добавил, улыбнувшись, уже не в силах сдерживать радость, потому что просто этот момент наступил, пусть неизвестно, как выйдет, но сейчас-то еще неизвестно, и надежда, получается, пока есть: – Проша… вспоминай, все ли проверил.

Загалдели хором не понять что, слышно было радиста больше всех, он кричал не очень вразумительно, но отчаянно:

– Проша, ты это… смотри… на тебя вся страна смотрит! Уже глубокой ночью сели, притихшие, у костра.

Побросали, что увидели и что вспомнили, в «ланка-стер».

То ржали как ненормальные:

– Оставь, Петр Иваныч, котелок, куда тащишь, с утра завтрак по расписанию!

То ругались из-за пустяков.

И теперь сидели молча. Проша время от времени бросался к своей машине. Я увидел, как фриц стоит у раскрытого бомболюка, смотрит на едва помещающийся в фюзеляже Прошин агрегат. Юрген обернулся на меня, опять на машину. Понял ли он, что здесь мы все из-за нее? Может, и понял.

Немец отошел к костру, сел. Держался он вроде бы и особняком, но, когда помощь нужна была, каждый раз рядом оказывался. Тащишь из последних сил, а рука его тощая уже вцепилась и тоже тянет. Молча. Может, это молчание посильнее всякого разговора и оказалось…

Не помню, как уснул. Все старался ничего не забыть – и взять с собой самое нужное, и небо это над темнеющими джунглями, в котором мелькали птеродактили, будто стрижи, тоже в памяти унести.

Глава 42

Адьес, амигос, адьес

Для нормального взлета наземный персонал с собой завезти мы не догадались, и динозавров надрессировать тоже как-то в голову не пришло. Значит, самим выкручиваться, нашим малым составом, «ланкастер»-то с трех точек запускается, одновременно из кабины и от стоек шасси.

Пришлось провести пару тренировок, моторы не заводили, конечно, только работу экипажа оттачивали. Проша, не военный человек, сначала понять не мог, зачем это – бегать вокруг машины с воплями и матами, с побагровевшим от гнева и обиды Галюченко, который постоянно кричал: «Ведь скильки раз можно повторять!» А после первого раза, когда ясно стало, что машину нам без тренировок не запустить, так и Проша уже не метался, а весело и разумно бегал от стойки к стойке, подчиняясь Петру Ивановичу, поставленному перед носом сигнальщиком. И Юрген, казалось, понимает русский командный…

В кокпите я один остался, остальные топтались на земле, каждый на своем месте, переговариваясь и потея.

Открутить ручку топливного насоса и подкачать топливо, восемь – двенадцать качков. И так на каждом двигателе, на каждой стойке. Запустили вчера их все, на полминуты, чтобы топливо зря не тратить.

Взлетали в шесть утра по местному, хронометр показывал восемь вечера московского, а какого дня, мы даже и не пытались угадать. Вернее, дни-то мы считали, но Прохор сказал, что при переходе в прошлое мог произойти сдвиг и нельзя надеяться, что количество дней, проведенных здесь, совпадет с тем, сколько мы отсутствовали.

Встали затемно. Было душно. Пыхнул красным заревом вулкан. Вспышка озарила небо и скоро погасла. Джунгли привычно переговаривались на разные голоса.

Очередь Константина за водой идти, Галюченко перед костром шаманить примется, Юргена за дровами пошлет, перекусить все равно надо. Проша с Алешкой вчера долго звезды пересчитывали, теперь их не добудишься… нет, выползли, морды сонные, но решительные. Отправка все-таки намечена.

Обычное утро, но нам было немного не по себе. Машинально наскоро умываешься, наскоро глотаешь холодный кусок руконогой рыбины. Отмечаешь мелочи, которые, наверное, отпечатаются в памяти…

Спикировал рамфоринх в прогоревший ночью костер, возится в золе, ищет еду, верещит. Кричит археоптерикс. Значит, солнце скоро встанет над лесом, пойдет жара. Виднеется голова диплодока, по-утреннему приветливо маячит на светлеющем небе. Близко подошел, опасно… а может, уже и не опасно… А море – спокойное, только темная туша замерла неподвижно невдалеке от берега, и не поймешь, где у нее шея, а где хвост. Спит, наверное, на рассвете всем хорошо спится, и морским тварям в меловом периоде тоже…

Да, думается о всякой ерунде. Я включил питание на своей приборной панели. Даже не верится, что пытаемся отсюда убраться. Перегнулся к пульту бортинженера – наддув… выключатель вниз. Индикатор закрылков… Переключение на внешние топливные баки… Магнето третьего двигателя… Сейчас дело за Прошей.

Смотрю в окно: насупленный Петр Иваныч сверлит суровым взглядом пространство под брюхом «ланкастера». Наверное, Проша-чудак медлит. Вечно что-то его занимает вдруг, он начинает это что-то будто мельчить, раскладывать по полочкам, а ты пытаешься не вскипеть, глядя на его довольное, увлеченное лицо. Вот Петр Иваныч пытается. Или уже орет? Точно, доносится зычный ор с матами.

Чувствую, что улыбаюсь. Да, все как обычно.

Третий «Мерлин» наконец раскрутился, за ним зачихали, потом запели и остальные. Пасть у диплодока, выглядывавшего из-за елки метрах в пятидесяти, открылась, кричит с перепугу, наверное, бедняга. Крик у него тонкий, неподходящий для такой туши. Тучей поднялась в небо летучая фауна окрестностей. Гвалта их уже не слышно из-за «Мерлинов». Ребята выбили башмаки из-под колес и по очереди запрыгнули в люк. Башмаки не бог весть что, камни подходящие, однако без них машина поскрипывала бы и на месте елозила – тормоза колесам крутиться не дают, но винты все равно тянут даже на самом малом угле атаки. Плохо, бревна, которые под дутики подложили, трещат, а раскрошатся, так зароются колеса в песок, не взлетишь.

Все, экипаж внутри, кабели шлемофонов в розетки воткнули, доложились. Снимаю тормоза, катимся по сырому, после отлива, песку. Не высох, мокрый еще, все равно вязнет. На штурвале чувствую – подпрыгнули с хрустом на чем-то. Раковины, наверное. В два обхвата, зараза, растут, по отливу в песок зарываются.

Разгоняемся, песок уже не чавкает, а визжит. В открытые форточки залетают перепуганные насекомые и твари, мечутся по салону. Ракушки в стороны. Не самолет, а бульдозер, мать твою!

Закрылки, штурвал на себя. Набрать высоту. Торопливо выставляю кремальерой непривычные 29,92 дюйма ртутного столба на альтиметре…

Оторвались от нашей Плутонии!

Сказать бы динозаврам и елкам – адьес, амигос, адьес, это я помню совершенно отчетливо из испанского, но как бы не сглазить. Не сработает Прошина машина или еще что случится – останемся до конца жизни птеродактилей гонять. Пока какой-нибудь диплодок не раздавит левой задней. А там, дома, без нас воевать будут. Нет, пусть будут мирно жить!

Проша дергает за рукав, назад тычет. Точно, расслабился я, замечтался. Надо ведь держаться над тем же лесом, где мы из своего времени выпали. Да просто свалились, чего уж там.

Иду кругами, Алексей ориентиры засек, можно высоту набирать. Потом бомбу отправим в подарок динозаврам… защемило аж от злости – с заданием не справились.

Проша что-то переключает, с Костей по интеркому говорит непрерывно – тот на рации, готов команду дистанционно подавать на бомбу.

Земля внизу в облачности, в разрывах облаков – море, справа джунгли наши. Восемь тысяч метров, взяли с запасом. Холодом потянуло зверски из всех щелей. Около минус сорока. Даже не верится, что тридцать минут назад было душно.

Вижу только Прошу, торопливо застегивающего куртку.

Пора сбрасывать. Алексей готов.

Сброс!

Иду по дуге, засекаем внизу купол раскрывшегося белым облачком парашюта. Кричу:

– Первый заход! Пробный!

Заранее договорились с первого раза бомбу не активировать, примериться. Потому и зашли на высоту побольше. Надо к ней точно подойти, чтобы «ланкастеру» в зону действия попасть. На этот раз «юнкерса» нет, чтобы пулями замок номер два заклепать. Бомба в люке не сидит – она уже вниз летит, сама по себе, на рабочей скорости.

Второй заход. Алексей отсчитывает в интеркоме:

– Пять, четыре, три, две…

И тут Проша начинает еще раз объяснять Косте, как на кнопку нажимать. На его, Костиной, собственной рации!

Проскакиваем мимо, ясное дело, на такой скорости даже думать некогда. Сдвигаю наушники назад – нет сил матюки слушать. А на Прошу злиться толку мало, все равно сделает по-своему. Ладно, еще заход.

– Пять, четыре… две…

Штурвал дергается – воздушная яма, нисходящий поток. Обычное дело. Я-то выправил, но опять промахнулись. Хорошо, Костя на клавишу не нажал, отправили бы туда, в наше время, один воздух, воздушный поцелуй. Хватит ли еще на заход? Высоты нет! Разворачиваюсь круто, как могу, веду над самой зеленью… Аж представляю, как машина вновь проламывается, садясь, сквозь зеленую кашу… Сто. Пятьдесят метров. Темнота! Ночь?! Сработало? Сработало! Ура-а!