Андрей Загородний – Вопль археоптерикса (страница 41)

– Поздравляю! Это первое млекопитающее, которое нам довелось встретить. Возможно, предок всех современных млекопитающих, и человека в том числе, – потом смущенно добавил: – А я говорил, млекопитающих нет еще.

– Вот, Костя, – не упустил случая Алексей, – предок, можно сказать, с врагом сражался, а ты не ту сторону занял. Теперь вообще не родишься никогда.

– Очень надо. – Радист не считал убийство крысы большим ущербом для будущих поколений. – Я уже родился, мне второй раз ни к чему.

Перепалка эта только порадовала – шутим, значит, все в порядке, а зверюга, зверюга… что там кричал немец? Ratte? По-испански крысы – ratas, очень похоже.

…Это слово я запомнил точно. В том месте казарма стояла посреди луга, а раньше она была загоном для скота. Накинули брезент на дырявую крышу, повесили гамаки – гамак обычное дело в Испании. А стены – не стены даже, а плетень из толстых веток, дырка на дырке. Не холодно, зима прошла давно. Спим, середина ночи. Тут крик, часовой, местный камрад, орет:

– Ratas! Ratas!

Спросонья не понимаем, что случилось, обычно-то при подъеме кричали «солдатос» или «камарадос». Ну, не важно, вскакиваем в ружье, черт их разберет, какая напасть. Не напасть, а гадость – крысы. Ночь, темно, фонариками светим, у кого нашлись, а земля вокруг как ковром крысами покрыта. И в казарму через все дырки лезут. Съедят, запросто съедят. Хоть стреляй в них, хоть ногами дави, ничего не боятся. Конец, думаем, нам бесславный, но обошлось. Что за чудо – ни мы не поняли, ни местные не объяснили, а может, и сами не знали. Не нападали крысы, а просто бежали, можно сказать, мимо. Прошли по полю, на котором казарма наша временная стояла. Откуда взялись, неизвестно, куда убрались – тоже. А слово ratas я на всю жизнь запомнил, да все, наверное, запомнили, кто в ту ночь его услышал…

Воспоминания не страшные, скорее неприятные. И немец ratte выкрикивал – чуть-чуть мне не хватило, чтобы сразу понять, о чем он, хоть и звучало не по-испански, а по-немецки. Наверное, потому не хватило, что часовой тогда кричал, нас предупреждая, а фриц испуганно, обескураженно – совсем другой голос.

Можно сказать, установилось понимание. Будто мостки хлипкие, никому вроде бы не нужные, сами по себе выстроились, ненавистные мостки какие-то, хотелось их взорвать, но продвигаешься по ним все дальше. Хочешь не хочешь, а приходилось общаться. Слово общее нашлось, пусть даже это и крыса. И Костя, который фрицу морду бил и больше всех других хотел уничтожить, его же от напасти и избавил.

Глава 39

Лианы, стропы и колодезные блоки

Через неделю работы, при которой тащили чуть, а чинили полиспаст все время, результат мог вызвать только слезы сожаления. У Господа Бога. Если бы он существовал и наблюдал для развлечения за советским экипажем, пытающимся с помощью лиан, строп и колодезных блоков тащить тяжелую военную технику. Ну и техника нам самим уже казалась не самолетом, а как минимум танком или, скорее, вкопанным в землю бетонным дотом. И тяжелый, и дутики постоянно пытались зарыться в грунт, и амортизаторы шасси скрипели. Приходилось подкапывать, делать выезд с наклоном, укладывать деревяки. В таких случаях нагрузка увеличивалась, веревочная механика наша ломалась в разы чаще, а «ланкастер» откатывался и откатывался назад, с каждым разом больше углубляя натоптанную выбоину. К тому же выяснилось, что, чуть подсохнув или, точнее сказать, подвянув, лианы теряли гибкость, строп не хватало. Сержант уже срезал все лианы, до которых мог добраться на ближних деревьях, и с каждым разом вынужден был уходить дальше. Он легко подтягивался, перенося вес с ветки на ветку, мы только следили снизу. Когда он картинно провисал на одной руке, я орал:

– Отставить цирк, твою мать!

Костя довольный смеялся, что-то отвечал, вскинув в рапорте руку, и начинал подниматься дальше.

Перепончатые с визгом кружили вокруг радиста.

– Ты, Костя, так совсем в рамфоринха превратишься, за веревками лазая, – усмехнулся Галюченко, присаживаясь отдохнуть.

Уважительно назвал, рамфоринхом, не мартышкой, не Маугли, на которого радист обижался, а доисторической зверюгой со сложным латинским именем. Хотя, если вдуматься, для нас-то вполне себе исторической и не зверюгой, а курицей, в зубах навязшей.

Костя, похоже, решил не превращаться прямо сейчас. Примостился рядом на поваленный ствол:

– В рамфоринха… Вот скажи, Петр Иваныч, – хитро ухмыльнулся, с удовольствием уцепившись за слова борт-стрелка. – Слов научных ты больше меня знаешь, даже, может, почти столько же, сколько Проша. Откуда в своей деревне нахватался?

Мы с Алешкой и Прохором готовили нашу конструкцию к новой попытке, но на время перестали распутывать оборванные стропы. Штурман кивнул в сторону радиста и бортстрелка. Подмигнул – лицо у радиста было довольное. Куражится, видно сразу.

– Сам ты деревня, – огрызнулся бортстрелок. – Села у нас повсюду.

Потом решил, что обижаться не стоит, и ответил уже мирно:

– Во-первых, я в гимназии учился, два класса. Еще при Николае. Кровавом. Мы ведь солдаты, вся семья. Правило такое имелось – солдатскому сыну в рекруты идти. А когда отслужил свое, к пенсии давалась земля от общины и образование детям бесплатное. Отец мой учился, вот и я тоже. У нас негде было, только при церкви учили читать да считать немного, но я через два села в гимназию топал каждый день. Хорошо, учителя не злые, когда опаздывал, не ругались.

Петр Иваныч вздохнул, вспоминая. Продолжил:

– Но из гимназии я мало помню. А в прошлую зиму служили в нашем отделении студенты из Москвы – Зобов и Кацман. Вместе держались и меж собой все словечки непонятные так и сыпали. Я сначала злился, а потом… Потом ранило осколком сержанта Лопатина, мне ефрейтора и дали – пока он в медчасти лежал, стал отделением командовать. Что там командовать, боев не было в ту неделю, а в окопе сидеть все и без меня умели. Холод да скукота. Но одно я приказал – как скажет студент слово непонятное, пусть сразу и объясняет самым дотошным образом, что оно означает. Много интересного тогда узнал. И я, и бойцы все.

Бортстрелок еще помолчал и закончил историю:

– А Зобова и Кацмана через два месяца убило. В один артобстрел. Кацмана сразу, а Зобову весь живот вывернуло – помучался до медсанбата, да и все. Остались от них только слова. Скажу что-нибудь такое научное, посмеюсь, вроде и они со мной смеются.

Помолчали. Радист покачал головой:

– Хорошо ты про это сказал, Петр Иваныч, что вроде и они с тобой смеются. Теперь и я про ребят, про Зобова и Кацмана, знаю.

Вот так шутка обернулась. Молча занялись каждый своим делом. И радист пошел за новой лианой.

Мы тоже пытались на деревья лазить, но если Алексей с грехом пополам ухитрился добыть пару веревок за заход, то я, добравшись до верхушки, сразу же понял – не мое, не ориентируюсь в зеленой гуще. Может, лиану рублю, а может, сук, на котором сижу. Петр Иваныч же вдруг объявил, что высоты боится и выше сеновала даже в детстве не лазил, а в тот раз, когда на верхушке ночевали, так это по угрожающей жизни необходимости.

– Как же так? – мотнул головой Алексей. – Ты ж, Петр Иваныч, сам в бортстрелки просился? Восемь километров для нас с тобой не высота, а тут метров двадцать, не больше.

– Не понимаешь, Алеша. Чего не сделаешь, чтоб домой попасть! Да и сверху не страшно, земля далеко, ее будто и нет совсем, не на что падать. А здесь вот она, сорвешься с ветки и костей не соберешь.

Интересный взгляд на порядок вещей, но не поспоришь. Да и зачем спорить, каждый человек имеет право по-своему на мир смотреть, со своей ветки.

Петр Иваныч крутил ручку, Костя вытачивал очередной блок, Алексей кашеварил, остальные – мы с Прошей – таскали дрова впрок. Вдруг дровина, которую мы держали, ударила концом в землю, да так задрожала, что меня по рукам будто током шибануло, еле отскочил, а то бы еще и по ногам получил. Проша же, выронив бревно, как ни в чем не бывало подошел к бортстрелку и сказал:

– Ручка зачем?

Какая ручка – никто не понял. От чего ручка? А физик вошел в раж, кричал «вот я дурак!», хлопал самого себя по лбу, начал расчищать ногами площадку и одновременно с расчисткой рисовал на ней веткой:

– Вот я дурак! Ворот – это ведь комбинация рычага и блока. Меньше диаметр барабана, больше длина ручки, больше коэффициент усиления. И зачем полиспасты городить!

Постройка нового механизма заняла всего день. Обычное бревно с дырками, в которые вставлялись бревнышки поменьше – ручки, они же рычаги. На главное бревно наматывалась лиана, а за тонкие мы крутили. Выбрали два дерева сбоку от просеки, зацепили так, чтобы веревка между опорами проходила, да и потянули. Даже легче, чем с полиспастом шагать, и, главное, ничего не путается, заклинивать нечему, знай крути.

Лиана лопнула с треском, и мы повалились, как дети, играющие в кучу-малу. Из последних сил поржали, матюкаясь и выбираясь друг из-под друга. Невелика беда, тросу нашему самодельному теперь по блокам не скользить, можно связать и дальше двигаться. Вот только еще проблема обнаружилась – деревья, как назло, в джунглях росли как попало и не там, где нам надо. Через просеку ворот чаще таскать приходилось, чем тянуть. Но в первый же день четыре метра сделали, если по прямой считать. Успех.