Андрей Загородний – Вопль археоптерикса (страница 38)

– А кто эту каравеллу поднимать в воздух будет, если свалитесь оба? – крикнул мне в спину штурман, стравливая веревку. – Я не сумею.

– Там Вяхирев все по-русски подписал, – огрызнулся я, подыскивая глазами подходящие ветки, но они, как назло, росли без понимания того, что кому-то придется взбираться наверх. – Читать умеешь – поднимешь.

Одолел яруса три. Усевшись в развилке, я крикнул болтавшемуся в паре метров надо мной бортстрелку:

– Вот как, скажи, Петр Иваныч, ты туда взобрался, ведь ветки тонкие здесь? Взлетел, что ли? Лови моток, сам пойдешь. Перекинь для страховки через сук, обвяжись и давай двигайся помаленьку.

Петр Иваныч, кряхтя и матерясь, вытянул руку вниз, что-то там изобразил пятерней в воздухе. Ловит.

– Ох и мотает, мотает и мотает. О! Есть попадание.

Он ухватился за веревку. Я видел, как он, беспомощно удерживаясь одной рукой и коленями, перекинул моток через сук и стал цеплять к себе кое-как свернутую петлю.

– Ты как, Петр Иваныч? Помогать?

– Сиди уже, помогальщик, с веревкой-то и дурак сумеет… поди… а, черт…

Темнота уже была полная. Кроны раскачивались, завывал ветер. Где-то над головой возился бортстрелок, как большой жук, запутавшийся в паутине. Но не оставлять же его наверху на ночь.

– Ну, вы там уснули? – снизу подал голос штурман. – Лучше бы сам сто раз забрался.

– Вот-вот, посиди, будешь знать, как ждать, – съязвил я в ответ.

Алексей не ответил. Почему-то ругнулся. Раздался сильный хруст. Ветер, что ли, усилился? Да нет, даже стих ненадолго. И хруст какой-то направленный шел, приближался.

– Кто-то прется прямо на нас, кажется! – сказал Алешка.

– А? – крикнул Петр Иваныч, возясь с веревкой. Похоже, он уже обвязался, перекинул стропу, потому что теперь кряхтел, повиснув на ветке и дотягиваясь ногой до нижнего сука. Молния била часто, тогда я его и видел.

– Петр Иваныч, не обращай внимания. Кто тебя на дерево загнал-то? Спасался от кого?

– Та зверюга меня одна одолела. – Бортстрелок охотно откликнулся, чередуя рассказ матами в адрес веток и сучьев. – Стадо вдруг через лес рвануло, этих, что с гребнем. Топот стоял, будто армия на прорыв вышла. Как на дерево взобрался, сам не соображу. Опомнился, когда одна взялась дерево бодать. Разбежится, как даст лбом-то. Уж с жизнью прощаться начал…

Пошел дождь, брызнул вначале, а потом ливанул как из ведра. Сквозь шум обрушившейся с неба воды продолжал слышаться треск. Что-то определенно двигалось со стороны моря. Большое. Фыркнуло совсем рядом. Снизу, в ветках, тоже пошло движение.

– Алешка, двигай наверх! Что наблюдаешь? – сказал я более-менее спокойным голосом, хоть и вертел лихорадочно башкой.

– Да под тобой я уже, – тихо ответил штурман. – Ниже веткой. А, черт! Откуда они взялись…

Жар пошел как от печки. Опять фыркнуло. Ветка подо мной заходила ходуном. Блеснула молния.

– Диплодоки, – сказал я.

– Они, – еле слышно отозвался Алешка.

– Хосподи, думал, качка эта прекратится. Откуда они взялись? – Петр Иваныч уже стоял в развилке чуть выше меня, крепко обняв ствол.

– Ну, Петр Иваныч, теперь у тебя более устойчивая позиция, до утра продержимся, – сказал я, еле сдерживая смех.

– А что, стропой привяжемся и спать заляжем, куда в такую темень идти, – деловито ответил бортстрелок.

– Вкусный дождь-то, – сказал штурман.

Я подставил лицо дождю и рассмеялся:

– Сладкая, тысячу лет такой не пил.

– Проша бы сейчас посчитал сколько, – донеслось от Алешки.

Сверкнула очередная молния. Прямо передо мной висела мокрая морда диплодока. Он срывал листья с дерева. Морда спокойная и сонная. Шелестела вода по веткам и листьям. И в темноте этой казалось, что я дома. Идет дождь, в комнате выключен свет, слышен шорох мокрых кустов сирени за окном… Нет, это диплодок щиплет зелень. Фыркнул и двинулся дальше. Вымокшая его голова блеснула тускло в свете очередного разряда, вздрогнула, дернулась конвульсивно вперед от прокатившегося над лесом грома.

– Кажись, уходят, – тихо сказал бортстрелок.

– Да, уходят.

– Все-таки придется, как предложил Петр Иваныч, дождаться утра, – решил я. – Экипаж, выбираем удобную позицию. Я караулю первым, второй – штурман, ты, Петр Иваныч, следующий.

– Понял. И то верно, а то коленки уже дрожат, – одобрил бортстрелок. И зашуршал в ветках, начав устраиваться на ночлег.

– Я, пожалуй, тогда дислокацию сменю на этаж повыше, – ответил снизу штурман.

Мы немного еще попрепирались, у кого место выгодней оказалось, потом принялись уступать друг другу свою развилку, которая каждому казалась более удобной. Подергали веревку, распределяя ее между собой. Через полчаса на дереве стояла тишина. Шелестел дождь, и в стороне гор громыхал далекий гром.

В этой тишине Алешка громко зевнул и сказал:

– А ты заметил, фриц-то все больше оживает?

– Заметил, – ответил я. – Кстати, очень удачно ты сегодня ему топор подсунул. Интересно было, что делать станет.

– И что Йорген с топором? – спросил бортстрелок.

– Дров нарубил, – ответил Алексей.

– Ну-у, – протянул Петр Иваныч, – значит, добре.

– Может, тактика такая со стратегией? – спросил штурман. – Переждет, а потом покажет всю свою сущность?

– Тут одно из двух, – послышалось сверху, – либо покажет, либо не покажет. А охотник что делает? Правильно. В засаде сидит.

Мы поржали. В засаде. Тут тебе и тактика, и стратегия, и психология противника.

– Дров нарубил, воды сегодня принес, – сказал я, – завтра возьму его заросли валить.

– О! Думаешь, пора?

– Пора, – коротко ответил я, и Алешка не стал переспрашивать.

Понимает, что я и сам не знаю – пора ли. Но и в лагере оставлять врага, входящего в силу, не хотелось, а так на глазах будет. Да и не только топором махать надо, срубленное в сторону оттаскивать, расчищать. Руки хоть и немецкие, а пригодятся.

Казалось, все равно, идет дождь или нет, потому что вымокли мы моментально. К тому же было тепло. Сквозь шорох капель слышалось, как шагали через джунгли диплодоки. Вскоре и они остановились на ночлег, потому что гроза закончилась и ветер стих. Только дождь все молотил.

Я попытался думать о просеке, стал прикидывать, не пора ли рубить заросли между пляжем и лесом. За них еще не брались, потому что не было смысла. Вообще зря я сказал Косте идти искать нас утром. Подстраховался, конечно, – раз до утра нет, вдруг мы тоже во что-то вляпались. Но зря сказал. Теперь надо встать затемно и вернуться в лагерь до рассвета, а то разойдемся. Да и вообще, как он пойдет? Прошу с фрицем оставит? Не оставит Костя нашего профессора один на один с фашистом, если только… да, точно, он его привяжет. Тут я рассмеялся.

– Ты чего, як еж, там фыркаешь, капитан? – сонно спросил Галюченко со своей развилки.

– Вставать затемно придется, чтобы Костя не успел на поиски пойти. Разойдемся – день потеряем.

– Не впервой, – ответил Петр Иваныч. – А Костя пойдет. Немца привяжет и пойдет.

– Вот и я так подумал, что выход у него один. Спи, Петр Иваныч.

Алешку не слышно через шорох дождя и листьев. Хотелось спать, но сидеть неудобно, терла стропа где-то на спине – сильно затянул. Ну да не каждый день вот так на ночевку гнездишься. Может, правильнее было в лагерь пойти. Наверное, дошли бы. Опять же нога больная у бортстрелка, как по темноте отправляться? Нет, лучше до рассвета пересидеть…

Заявились мы в лагерь еще по сумеркам утренним. Серо было, душно и мокро. Дождь шел и шел. Мы выдвинулись быстро – по-настоящему на дереве все равно не поспишь. Спустились, десять минут на сборы, стропы смотали, обернулись на вулканы вблизи полюбоваться и пошли. Разговаривать особенно не хотелось, торопились домой. Я поймал себя уже несколько раз, что машинально думаю про лагерь как про дом. Так человек и живет, вроде бы и нет, и не может быть здесь дома, а говоришь «домой».

Добрались быстро. Напрямую, без поисков бортстрелка, получилось минут тридцать ходу. Плюс пятнадцать на проверку силков и снятие двух тушек на завтрак. Остальные силки оказались пустыми.

К лагерю подошли тихо, зачем будить, до подъема еще время есть, пусть отдыхают. Теперь, когда «ланкастер» перетащили, кухня размещалась отдельно, а казарма в виде фюзеляжа торчала посреди просеки. Вот мы и решили – сейчас костер раскочегарим, чаю попьем, как раз и завтрак подоспеет. Проголодались – хоть сырыми перепончатых грызи!

Дождь все шел. Поднимался пар над лесом. Тихо, безветрие, только шелестела вода по листьям. Все как обычно – джунгли, духота, но вот этот дождь, почему-то в голове так и крутилось «хочу домой», и точно не в лагерь возле «ланкастера».

Глава 36

О трубках медных и трубках мира

Дождь зарядил надолго. Нам удалось-таки протащить машину аж на два метра. Не верилось, что «ланкастер» медленно, скрипя всем фюзеляжем, но ползет к пляжу. Умотались, даже не замечали дождя, к тому же, когда начинает получаться то, над чем бьешься так долго, это здорово ведет вперед. Но дождь делал свое дело – к вечеру землю совсем развезло, вода хлюпала под ногами, и «ланкастер» увяз в грязной жиже окончательно.

К утру ничего не изменилось. С неба поливало, казалось, с той же силой.

– Тропические дожди быстро не заканчиваются, нет, – сказал Прохор, высунув нос из-под навеса и спрятавшись обратно.