Андрей Юрьев – Сумасшествие, коронавирус и прочие сомнительные прелести путешествий. Сборник рассказов (страница 8)

Он приближался, а она смотрела на него, не меняя позы. Он пока не мог разобрать ее лица, но виделся вызов в ее взгляде. Она смотрела неподвижно, чуть откинув голову назад. В какой-то момент ему показалось, что время и вовсе застыло, как на фотокарточке. Это ему понравилось. Фото такое он с удовольствием бы разместил на рабочем столе конторского компьютера. А лучше подвесил бы в рамке над диваном дома. Бульвар, длинные тени, отбрасываемые кленами и фигуркой мужчины, который идет навстречу ожидающей его женщине. Чистая поэзия в кадре.

Когда до скамейки оставалось несколько метров и он, наконец, смог рассмотреть черты лица женщины, показалось, что он ее знает. Или знал в одной из прошлых жизней. На вид ей было около сорока, и выглядела она недурно. Светлые длинные волосы мягкими прядями спадали на плечи, чуть вздернутый носик тонкой линией делил лицо пополам. Глаза закрыты. Оказывается, она подставляла лицо лучам заходящего солнца. Наслаждалась его теплом.

До нее оставалось несколько шагов, вдох и выдох; и ему захотелось сказать ей что-нибудь, привлечь внимание, но он был в таких вопросах нерешителен, даже робок, и понял, что пройдет мимо. В лучшем случае сядет на пару скамеек дальше и будет поглядывать в ее сторону. Когда солнце скроется за старыми домами, она уйдет. Может быть, даже посмотрит на него с легким укором на прощанье. Впрочем, такое уже случалось. А значит это не фантазия, а играть в такие игры всегда больно и грустно.

Вот он поравнялся с ней и только хотел отвести взгляд, ведь неприлично так пялиться, как длинные ресницы задрожали, и она открыла глаза. Голубые, как небо этим утром. А в них пляшущими чертиками – крошечные рыжие крапины. Петр Иванович провалился в эти глаза и падал в них стремительно, а ноги двигались сами по себе, и все осталось на местах – дома, деревья, заходящее солнце, чириканье птиц; только он не знал ничего, кроме этих глаз. И не то познавал их, не то вспоминал что-то давным-давно забытое…

И тогда она сказала: – Здравствуй, Петя.

Этого Петр Иванович не ожидал. Словно статуя в музее с ним заговорила. Ну, не могут такие красивые женщины к нему обращаться! На бульваре. Первыми. Никогда.

– Она назвала меня по имени? – Он остановился, на долю секунды вынырнул из синей глубины, и мир ударил со всех сторон красками, предметами, запахами и звуками. Будто затянулся сигарой. И ни закашляться, и ни вздохнуть. Петр Иванович в изумлении перевел взгляд с ее глаз на рот, только что взорвавший мир двумя простыми словами, и обратно. И снова провалился в синеву. А в глазах у нее на самом дне – смешинки и что-то еще, от чего неловко стало, даже вспотел.

– Извините? – только и смог он выдавить.

– Ты что, не узнаешь меня? – спросила она, улыбаясь.

В ее голосе, глубоком и сильном, промелькнули знакомые интонации, и это заставило память метаться по самым потайным уголкам. Петру Ивановичу показалось на мгновение, что эта красивая женщина взволнована, хоть и прячет это искусно. А она выпрямилась, поправила волосы, и так это у нее вышло естественно и спокойно, что он еще больше стушевался. А потом заметил крохотный белый шрам в уголке ее рта. Справа. Похожий на латинскую S. Он мог поклясться, что видел такой. У человека, которого любил когда-то давно.

– Лена? – прошептали губы. Они вспомнили, а он сам еще до конца не понял.

– Ну, наконец-то, – смеясь, сказала она, – Неужели я так сильно изменилась?

– Ленка Русанова, – прошептал он, не сводя с нее глаз, и покачал головой, – Ты ли это?

– Я, Петя, я… – она погладила скамейку. Словно собаку, – Да ты садись!

Он неловко сел. Неудобно, на край, так, чтобы видеть ее всю и тут же пожалел, что не сел слева. Солнце слепило глаза.

– Что ты здесь делаешь?

– А ты, значит, все еще тут живешь… В пятом, если память мне не изменяет?

– Точно, в пятом, – ответил он и приставил ко лбу ладонь.

Он смотрел на нее и не находил прежней Ленки в этой холеной, моложавой женщине. А ведь ей тоже сорок восемь. Невероятно…

– Ты замечательно выглядишь!

– Спасибо Петя, и ты тоже. Такой… как бы сказать? – она наморщила лоб, – Солидный что ли. Я бы не узнала тебя, наверное, но мне повезло. Ты шел медленно.

– Я здесь часто гуляю по вечерам после работы.

– А знаешь, как я тебя узнала?

Он помотал головой.

– Ты по-прежнему пинаешь камешки, – она засмеялась и накрыла ладонью его руку, – Совсем, как мальчишка, которого я знала.

Рука ее была прохладной и невесомой. Запахло дорогими духами. Что-то цитрусовое с нотками кориандра. Лена легонько сжала его руку, и у Петра Ивановича перехватило дыхание. Ему хотелось доказать, что он не изменился. Он все тот же фантазер и веселый парень. Петька по прозвищу Лещ. Он распрямил плечи и разогнул спину. Насколько мог.

– Ну, как ты? – спросила она тихо.

– Я? – зачем-то переспросил он, – Я в порядке. Живу, работаю… – он махнул рукой, – Так – суета… Ты как? Рассказывай!

– Я, Петя, теперь совсем другая, – сказала Лена и убрала руку. Достала из сумочки элегантный мобильник, посмотрела на экран как будто немного удивленно, и кинула обратно, – Слушай, ты один живешь?

– Да, – ответил он, – Но…

– Я почему-то всегда думала, что ты будешь один, – сказала она и легонько коснулась пальцами его локтя, – Ты не обижайся.

– Мы с женой разошлись три года назад, – сказал Петр Иванович. Ее слова задели.

– Мне жаль…

– Не страшно, – он улыбнулся, – Ты знаешь, я даже рад, что один теперь. Сам себе хозяин. Так сказать, король своего маленького государства. Делаю, что пожелаю. Иду, куда хочу.

– Я тебя понимаю, – Лена запахнула полы легкого фисташкового плаща, – Прохладно стало…

Петр Иванович с недоумением посмотрел на небо. Солнце оказывается уже село за хребет домов, а он и не заметил. Воздух стал густым, коричневым и прохладным. В домах зажигались огни. Город затихал.

Все, как тогда, в юности.

– А помнишь, мы с тобой здесь целовались? – вдруг спросил Петр Иванович. Он начал вспоминать то, о чем давно забыл. Обрадовался этому, как собака первому снегу, – Помнишь?

– Пойдем к тебе, Петя, – сказала Лена, – Выпьем за встречу старых друзей.

Она встала со скамейки и протянула ему руку: – Идем?

– Да, – засуетился он, – У меня и водка есть дома…

– Универсам ваш еще работает?

– А что с ним будет? Он у нас теперь круглосуточный.

– Удобно, – сказала Лена и взяла Петра Ивановича под руку, – Зайдем за шампанским. Там же можно купить приличное шампанское?

– Конечно…

Они пошли по бульвару. Она слева, держась за его руку и чуть наклонившись к нему, что-то говорила о гениальной книге малоизвестного автора с незапоминаемой фамилией. Он шел ровно, словно только что наутюженные штаны и казалось, он теперь немного выше ростом. Каблуки Лены вязли в гранитной щебенке, она смеялась и тащила его прочь с бульвара на асфальт тротуара через дорогу. Ему стало неловко.

Ему было неловко и в универсаме, когда она расплачивалась за неприлично дорогое шампанское и горку деликатесов, мимо которых он и по праздникам проходил, не задерживаясь и стараясь не вдыхать аромат. Он попытался достать бумажник на кассе, но Лена посмотрела строго и оттерла плечиком в сторону: – Складывай в пакет давай.

Всю дорогу до дома Лена шутила и называла его Таранькой.

– А вот какой этаж, убей – не помню, – сказала она в подъезде, – Донесешь?

Петр Иванович на секунду замешкался, и потянул руки к ее талии.

– Шучу я, Таранька! – крикнула она и побежала по лестнице вверх. Как девчонка совсем.

– Третий, – крикнул Петр Иванович ей вслед, – Пятьдесят пятая квартира!

Он догнал ее на втором этаже. Здесь уже полгода не горела лампочка. Развернул к себе и взял за руки. В темноте ее лица не разобрать, но ему не нужны были ни лампы, ни солнце, чтобы видеть все. Он вспомнил эту ее улыбку. Он теперь вспомнил все.

– Ленка… – выдохнул он.

– Не надо, Петя, – тихо сказала она и легонько толкнула в грудь.

Он сделал шаг назад и отпустил ее руки. Ему снова стало неловко.

А она тихо засмеялась и пошла наверх.

Дверь заскрипела, пропуская их в темное тепло.

Она со смехом ввалилась в квартиру, он сзади протянул руку, и привычным движением зажег свет.

– Ух ты, как тут у тебя! – сказала Лена.

– Как?

– Не знаю… Словно в прошлое попала.

Она пробежалась взглядом по обоям под кирпичную стену. Тронула медные завитки светильника и потрепала тонкими чуткими пальцами загривок фарфоровой собачки на телефонном столике. На кончиках пальцев осталась пыль. Стряхнула, как брызгают водой, и подняла на Петра Ивановича задумчивый взгляд. И тут же рассмеялась легко: – Расслабься, Плещев! Мне у тебя нравится. Ты проходи, а мне позвонить надо кое-кому. Ну и руки помыть…

И вытолкнула из прихожей. Даже не дала помочь снять плащ.

Он прошел в гостиную, встал посредине, под люстрой и посмотрел на свое жилище. Слева направо, не пропуская ни одной детали. Глазами Лены. Все, что вчера еще так нравилось своим привычным удобством и простотой, выглядело жалко и запущено.