Андрей Юрьев – Сумасшествие, коронавирус и прочие сомнительные прелести путешествий. Сборник рассказов (страница 7)

Он представлял себя путешественником во времени, переместившимся в современную Москву из восьмидесятых. Ему нравилось сравнивать эти два близких, но таких разных времени. И в обоих, что немаловажно, он лично пожил.

Вот и сегодня он вышел из конторы и удивился безумно красивым автомобилям, припаркованным яркими рядами, словно игрушки на полочке в шкафу его детства. Вечернее солнце лениво катало блики на блестящих боках. Игра началась.

– Ух ты! – подумал он, – Сколько иномарок! И ни одного Москвича, и Жигулей не видать… Неужели отечественный автопром у них тут загнулся? А нет, вон одна Жулька стоит. Кажется, пятерка… Новая, только грязная и какая-то бесцветная. Господи, я ведь когда-то мечтал о такой! Ужас!

Он прошел мимо двух белых Тойот, замедлил шаг у черного Мерседеса и совсем остановился возле роскошного ярко красного БМВ, любуясь ломаной футуристической формой. Заглянул внутрь. За тонированными стеклами, что само по себе интриговало, как в космическом корабле. Точно, изысканно и дьявольски красиво. Поцокал языком. Скрипнул пальцем по горячему металлу и легонько пнул колесо, как всегда делал отец перед поездкой. Под капотом еле слышно щелкнуло, и неожиданно громко завопила, заквакала сирена.

Караул! Петр Иванович в ужасе отшатнулся. Обернулся по-воровски быстро на окна конторы, и поспешил прочь, втянув голову в серый плащ и прижимая портфель к груди. Сердце стучало, как изношенная шаровая опора в отцовской ласточке. Игра между тем продолжалась.

Площадь у метро его просто раздавила. Обилием информации, безумными сочетаниями цветов и запахов. Как же все изменилось за двадцать лет! Отовсюду вопила иностранщина: – Sale, Макдоналдс, доллары, шоу, хот-доги!

– Они нас все-таки победили? – подумал Петр Иванович. Даже растерялся.

Над входом в метро висел огромный телевизор, как табло на стадионе, а в нем мельтешили кадры, будто из сна шизофреника. Практически голые девицы выли про какой-то клуб, полилось рекой пиво, мелькнула непонятная еда, снова девицы затрясли накаченными ляжками… Здоровенный мужик в наушниках сильно толкнул его в плечо, словно наказывая за нерасторопность, и он отскочил в сторону. К стене, у которой молодая совсем бомжиха делила беляш с таким же бомжеватым рыжим псом. Бомжиха сидела на картонке, поджав по-турецки ноги в сильно поношенных кедах, и не обращала на суету вокруг никакого внимания. Словно кроме нее и пса никого не существовало. Она что-то говорила ему ласково и все пихала под нос надкушенный беляш, а пес морщился и отводил морду в сторону. Снова и снова. Бомжиха смеялась, откусывала от беляша и опять протягивала псу. Тот косился виновато на Петра Ивановича и вилял тугим хвостом по асфальту, раскидывая окурки и сгоревшие спички. Сытый, наверное. Больше всего Петра Ивановича поразило в девице то, что волосы ее выглядели, как палки. Давно не мытые и свалявшиеся, они торчали в разные стороны. У нее был проколот нос, и под ним болталось иссиня черное кольцо. Как у папуаса из журнала «Вокруг света». Девица подняла взгляд, и он поспешно отвернулся. Один глаз у нее был желтый, кошачий, другой черный с белым зрачком. И в довершении всего у нее отсутствовали брови.

– Но так не бывает! – в ужасе подумал он, и боком, как краб, отошел от странной парочки подальше, – Проказа у нее, что ли?

Петр Иванович заметался на пятачке у входа в метро. Везде он мешал. Примостился в углу возле газетного развала и перевел дух. Ну и суета тут у них! Людей стало намного больше. И как же ярко они теперь одеваются! В его годы ходили в одинаково немарких, сереньких робах, а нынче гляньте на них – кто в чем! И ни одной девушки в юбке. Все затянулись в джинсу. Аппетитно, ничего не скажешь. Все угадывается, где надо выпячивается. Но что это? Он не поверил собственным глазам. У девушки возле сигаретной палатки над джинсами виднелись розовой полосой трусики! Бесстыдно, ажурно, напоказ…

– Это оттого что джинсы так низко на бедрах сидят? – не понял Петр Иванович, – И у этой, и у той, и вот еще… А у этой в темных очках на пол лица и того хлеще – в пупке кольцо!

У Петра Ивановича даже голова закружилась от такого хулиганства. Он поплелся к вестибюлю, шаря по карманам в поисках карточки: – Скорее нырнуть в метро, там отдышусь! В метро, слава богу, практически ничего не изменилось. Те же бодливые турникеты, только вместо жетонов – карточки из картона. Та же желтоватая известка на стенах и потолке, неистребимый запах машинного масла и матрешкоподобные скучающие дежурные в смешных шапках-пирожках. Еще он заметил, спускаясь вниз, что резиновый поручень все так же, как и в восьмидесятые бежит быстрее, чем лента эскалатора. Это окончательно его успокоило, и он забыл про игру в путешествие во времени. На станции Китай-город он сделал пересадку и поток утомленных пассажиров понес его от душного вагона к выходу.

Он встал на эскалатор тремя шагами ниже крупной пожилой женщины с тележкой и, задрав голову, вгляделся в ниточку спускающихся людей. Загадал: – Если встретится негр, квартальный отчет сдам легко. Как выяснилось через минуту, негров в Москве не хватало. Особенно в его районе. И квартальный отчет затрещал по швам. Даже не начатый, он уже в голове представлялся чем-то непропеченным и безнадежным. А мысль неслась дальше: – А если бы я сам был негром? Шел бы сейчас по улице, гибко размахивая длинными руками, улыбался бы белозубо проходящим мимо девушкам. Небезуспешно. Звали бы меня Карим, и в заднем кармане тесных джинсов лежал бы блокнот с номерами телефонов красивых русских девушек. Наташя, Галына, Татанья. Он пожевал русские имена на иностранный лад со смаком, словно леденец во рту покатал, и улыбнулся оттого, как глупо они звучат. Вспомнил Лизу и передумал быть неотразимым и желанным: – Да на черта мне сдались эти бабы! Морока одна. Особенно с современными.

Воображение послушно и живо нарисовало ему картинку. Он прогуливается неспешно в обнимку с девицей в джинсах с низкой талией и с проколотым пупком. На ней накинута белая лакированная куртка из кож зама. Коротенькая, со всякими молниями и побрякушками золотистыми. Под ней блузка с глубоким вырезом. А там есть на что поглядеть! Лицо ее упорно не рисовалось, и Петр Иванович сосредоточился на других деталях. Девица буквально на нем повисла. Чавкает жвачкой весело и мотает из стороны в сторону маленькой аппетитной попкой. А он улыбается, как идиот, называет девицу Заей и все пытается засунуть правой рукой обратно в джинсы эти ее ажурные розовые трусики. Безуспешно. Левой рукой он, тем временем, мотает туда-сюда старым кожаным портфелем с квартальным отчетом. Который, если кто забыл – ждет тяжелая судьба и полное забвение. У девицы в руке с длинными накладными ногтями мобильник, который с искажениями выплевывает в окружающую гармонию песенку. На удивление тупую. За странной парочкой далеко тянется шлейф приторных до оскомины духов.

– Здравствуйте, Антонина Павловна, – кивает он соседке, прогуливающей собачку, – А мы вот с Заей из театра идем.

– Добренького вечера, Петр Иванович, – мило улыбается соседка, – И Вам того же, Зая…

– Бред! – он встряхнул плечами, словно сбрасывая глупый образ на землю, и толкнул стеклянную дверь.

На улице посвежело. Солнце висело над крышами, словно оранжевая пуговица на разболтанной ниточке. Но невидимая нить потихоньку ослабевала под напором прохладного ветерка, и солнце опускалось все ниже, и вот оно стукнулось о крыши домов, рассыпая по городу брызги теплых бликов. Пахло завтрашним ненастьем. Люди спешили по домам, стараясь нагнать собственные длинные тени, а Петр Иванович загрустил. Неплохой, в общем-то, день катился к закату, и его стало жаль. Петр Иванович задумался. Вот сейчас он зайдет в универсам. Купит двести грамм салата мимоза и что-нибудь еще, на что упадет взгляд. Придет домой, пофыркает в ванной и переоденется в старые домашние джинсы и широкую линялую футболку. Поужинает перед телевизором. Пощелкает каналами. Станет зевать и уснет тут же на диване, кое-как разложив постель. Едва перед глазами поплывут первые размытые кадры сна, день умрет и наступит новый. Какой он будет – неизвестно. Это еще посмотреть надо. Попробовать на зуб. А этот день ему даже очень нравится. Двадцать первое апреля. Хороший, спокойный и уютный получился день. И вот выходит, что он каждым своим движением, каждым действием – словно нож в спину всаживает уходящему дню. Убивает против собственной воли.

Петр Иванович замедлил шаг, выходя на бульвар по дороге домой.

– Не буду торопиться. Пусть день продлится дольше, – решил он.

Под ногами захрустела гранитная щебенка. Солнце грело спину и затылок, а лицо замерзло, обдуваемое ветерком.

– Если бы не седина, голова нагрелась бы еще больше, – подумал он и с удовольствием вздохнул полной грудью. В остывающем воздухе, как ошалелые носились терпкие запахи земли и новой травы.

Петр Иванович привычно пробежался взглядом по бульвару и в шести или семи скамейках впереди заметил странно напряженный женский силуэт. Женщина сидела вполоборота, прислонившись плечом к высокой спинке, и смотрела прямо на него. Он подумал, что ей должно быть неудобно сидеть в таком положении. Вот если бы она закинула на скамейку ноги, убрав под себя, как это обычно делают женщины, тогда, пожалуй, не выглядела столь напряженной. Хотя, (мысли его по обыкновению понеслись дальше, влекомые предвкушением игры), так бы ей тоже было неудобно. Ведь сиденье жесткое и она скоро бы отсидела ноги. На них отпечатался бы полосатый рисунок скамейки, а этого никакая женщина допустить не может. К тому же ей пришлось бы снять туфли, что тоже не совсем удобно в общественном месте.