Ты, возможно, толком не поймёшь,
Но моё кредо – это честь, —
орёт колонка.
Проносимся мимо блокпоста на въезде в город. Парни кидают «джамбо». Над заставой реет красное знамя Победы. Великая Отечественная слишком глубоко впиталась в нашу ДНК.
Дело ведь не в том, что нам заплатят —
Это уже личное, поверь.
Музыкантов бывших не бывает —
Если духу хватит, то проверь, —
продолжает разрывать динамик Каспер.
Дальше по объездной. Населённые пункты, через которые переваливается линия фронта, всегда похожи друг на друга. Руины частного сектора, выгоревшие дотла многоэтажки. Где-то разрушены один-два подъезда, где-то остались лишь воронки и груды строительного мусора. Мой взгляд падает на один из домов.
Попасная. Сентябрь 2023
Длинная девятиэтажка. Как в ней жили люди, можно наблюдать в разрезе. На уровне восьмого этажа в воздухе каким-то чудом висит эмалированная ванна, на шестом – ковёр на стене, пятом – семейные фото в серванте. Ниже – месиво из кирпичей и бетона. Одеяла, куртки, игрушки… Глядя на всё это, я вдруг осознаю, как скоротечна жизнь и насколько непостоянна. Сегодня у тебя есть все, а завтра… Потерять квартиру, машину – не самое страшное. Некоторые так и остались лежать тут.
«Уазик» тормозит в глухом посёлке. Выхожу и проваливаюсь по колено в грязь. Броня, кевларовый пояс и каска мешают идти. Вдруг происходит встреча, которую я никак не ожидал.
Навстречу идёт негр с автоматом наперевес. Натуральный афроамериканец. Парни, которые нас сопровождают, перекидываются парой слов. Негр останавливается возле палатки во дворе. Из неё выглядывают коза и свинья. Необычный боец занимает свой пост перед входом, а нам указывает на дверь. Этот «уголёчек», как его назвал один из командиров, охранял животных. Такая была у него почетная миссия. Тоже из «кашников», осуждён за наркотики. Большой срок пугал, отправился сюда. «Вагнера» надеялись, что «уголёчек» пригодится в будущих командировках. Парень знал французский и мог стать ценным специалистом в африканских странах.
– Вам сюда, – показывает сопровождающий.
Частный дом, каких сотни в округе. Никогда не подумаешь, что здесь решаются важные задачи.
– Здарова, я – Берет. Располагайтесь, чай и бутерброды будете?
– Конечно, будут! Когда они от еды отказывались? – шутит Штурм. Он тоже в штабе, приехал познакомить нас с командиром.
– Где желаете умереть? В 120 или 40 метрах от противника? – глядя на карту, спрашивает Берет.
Стою как дурак в бронежилете с каской в руках и думаю: это шутка или нет? Погибнуть на одной из разрушенных улиц Артёмовска совсем не хочется. Страх подкатывает к горлу. Но признаться, что боюсь – стрёмно.
– Ну… как бы… – пытаюсь выдавить хоть что-то.
Не в силах ничего внятного произнести.
– Они готовы, – отвечает за нас Штурм.
Дальше командиры обсуждают свои дела, а я жую бутерброд и думаю: зачем вписался в этот блудняк?
Берет был одним из самых молодых высокопоставленных командиров в компании. 29 лет, а уже начальник штаба подразделения численностью под пять тысяч человек. В «оркестр» попал в 22. Здоровый, собранный, при этом веселый.
Берет даже рядом с передовой был на стиле. Столько крутых тактикульных курток, берцев и кепок я еще ни у кого не видел. Но за внешним позитивом скрывалась страшная ответственность, которая обрушилась на него слишком рано: каждый день отправлять людей на смерть.
– Как ты стал начальником штаба в таком возрасте?
– С раннего детства привлекала служба, всегда хотелось быть полезным стране, работать в воинских подразделениях. Воевать хотел с детства. После школы поступал в Рязанское высшее воздушно-командное училище. Не поступил из-за сердюковских реформ. В то время был сокращён набор во все вузы Министерства обороны. Поступил в гражданский вуз, где вполне успешно учился, но меня тянуло в армию. Со второго курса ушёл.
Так второкурсник стал солдатом, а после оказался в самом секретном на тот момент военном подразделении.
– Тогда была Пальмира. Туда и приехал. Хотел залететь в самый жёсткий конфликт, чтобы получить первый серьёзный опыт. Это была мечта.
Глаза Берета светятся радостью и азартом, когда рассказывает о своих африканских приключениях. Первый бой. Первое окружение. Первая гибель товарища. В 25 лет он стал командиром группы.
– У меня никого нет в семье военных, я единственный, кто вообще жил с этим. Отец умер, когда мне было 7 лет. Воспитывала меня одна мама. И правильное воспитание дала. Тогда что было: улица, драки, какие-то темки. А она направляла. Помню, мы с ней гуляли 2 августа в парке. Я увидел крепких мужчин в тельняшках и в головных уборах голубого цвета. Спросил, кто это, что они отмечают. Мама сказала, что это десантники. Тогда и зародилась мечта.
Мечта привела его в Ливию, Сирию, ЦАР. Теперь на Украину.
– Правда, что большинство командиров – это бывшие штурмовики? – спрашиваю у Берета.
– В нашем подразделении невозможно стать руководителем любого звена, если ты не был штурмовиком. Даже тыловик не сможет стать нормальным тыловиком, если не был на передовой. Наш зам по тылу служил в специальных подразделениях. Потом работал в разведке на базе нашего подразделения. В Северной Африке, в Центральной Африке, здесь. Прошёл все этапы от рядового бойца. Элементарное похолодание – человек сразу поймёт, что нужно. Невозможно стать командиром, просто придя сюда, – ты должен обязательно показать себя в бою. И если, не дай бог, где-то накосячил, из-за тебя погибли люди, с тебя спросят! Всё управление отряда, включая командира – когда-то были обычными бойцами.
Другая особенность ЧВК «Вагнер» – отсутствие званий. Тут только должности. Командир отделения, взвода, отряда. Никаких «разрешите обратиться» и «по вашему приказанию прибыл». Есть задача – ты ее выполняешь, проблемы – приходишь и выкладываешь. Принцип прост, как строчка из стихов Маяковского: «Выполнил план – посылай всех в п**ду», не выполнил – сам иди…
– Против кого вы ведете боевые действия? – пользуясь случаем, спрашиваю я.
– Мы сталкивались с теробороной, с боевыми бригадами, с самыми подготовленными подразделениями. С ССО[12] сталкивались. Буквально вчера – с «Айдаром»[13]. Были люди с шевронами «Азова»[14].
Поляки, грузины, наемники из других стран. Украинская сторона бросала в «Бахмутскую мясорубку» все силы. Многие бойцы ВСУ были участниками так называемой АТО[15], воюют с 2014 года. Начали попадаться украинские пленные, которые прошли тренировки в Британии и на других базах НАТО. Но снаряду всё равно, где ты обучался.
– Что самое тяжелое на войне?
– Я очень много своих друзей потерял… Мы здесь проводим времени гораздо больше, чем дома. Конечно, всегда живем с мыслями о доме, о семье, вспоминаем своих жен, матерей. Ребята, у которых есть дети, вспоминают их. Но, работая с этими людьми, ты к ним очень сильно привыкаешь, и каждый раз сложно кого-то терять. Но всё равно мы должны понимать, что это – работа…
Он делает паузу. И в этот момент его глаза наполняются болью…
– Самое сложное для меня – это получить приказ на отступление. Тогда все потери будут зря! Если мы теряем людей в наступлении, а потом получим приказ «отход» – значит, всё, что было сделано до этого, – зря. Это видно на примере харьковского направления. Тяжело и нам, и гражданским, которые в тебя верят. Мы приходим к ним с идеей русского мира. А если впоследствии уйти, бросить этих людей – вот это будет самое тяжёлое. Как потом людям в глаза смотреть? А потери… Это война! Так что самое тяжёлое – это получить приказ отхода и смотреть людям, которые в тебя верили, в глаза после этого.
Мы ровесники. Но рядом с Беретом я чувствовал себя пацаном. К моменту нашего знакомства он словно запретил себе рефлексировать. Не представляю, как на него давила гигантская ответственность за людей.
– Что для тебя самое страшное?
– В жизни или на войне?
– И в жизни, и на войне.
– В жизни… Не оставить после себя наследие, о котором можно будет говорить. Не оставить детей. Сейчас у меня их нет. Это для меня самое важное – оставить после себя след. Дома мы не говорим о работе. Там мы обычные люди, которых мама может послать за хлебом. Мне страшно жить без ребенка и не воспитать его. Уйти, не оставив продолжения… О ком будут говорить только в секретной организации?
– А на войне?
– Ужас войны на каждой из них переживаешь по-своему. Этот регион – он нам ближе, здесь даже постройки такие же, как у нас. Это, в принципе, Россия. В Попасной был случай: мы зашли в подвалы, где находились украинские позиции. Но там же, в то же время, жили мирные люди! В абсолютно антисанитарных условиях, в грязи! Три немецкие овчарки, хаос, огромное количество людей, сбитые нары. И на стене на картонке детским почерком написано: «Спасибо, Россия!». Всё разбито, у людей ничего нет, но они благодарят твою страну. Это даже в детских умах! И когда говорят, что здесь русское население якобы настроено против России, в такие моменты понимаешь, что это не так. Понимаешь, что всё не зря. Возле этого дома – могилы соседей, потому что люди не могли уйти дальше. Убило кого-то из соседей – выходили во двор, тут же яму рыли и закапывали, чтобы хотя бы как-то упокоить тело. Вот это было страшно. Или помню, как из Клинового выводили людей. Я их лично эвакуировал. Человек 170. Вы представляете такое количество? Население посёлка всего 200 человек, и 170 осталось ждать нас под огнём! Там была женщина по имени Оксана. Она помогала всем. Говорила: «У меня сын на Донбассе воюет, меня СБУ ищет». Но при этом оставалась, чтобы вывести мирных. Это мужество русских женщин, которые живут здесь по сей день! Она рассказывала, что когда украинские подразделения зашли в Клиновое, русскоговорящих детей завели в школу и не отдавали родителям только за то, что они говорят по-русски! Зачем они это делали? Как вообще из-за этого можно… Если ты носитель языка, если ты разговариваешь на нём, думаешь на нём, разве это повод тебя гнобить? Тяжело слушать эти истории, тяжело всё это видеть. Но ты понимаешь, что всё не зря. Нужно продолжать, нужно работать ещё усерднее. Это только подстёгивает нас. На любое зверство у нас найдётся такой противовес, что у них после этого госпитали будут переполнены.
