Андрей Яхонтов – Зимнее марево (страница 27)

Двор маленький. Стекольщику с деревянной рамой на плече — из рамы выступают прозрачные края стекол разных размеров — не надо надрываться и кричать. Можно петь вполголоса: «Вставляю стекла!» Папа говорил, он бы всех стекольщиков и точильщиков перевел на работу в оперные театры. Утверждал, у них голоса куда лучше, чем у солистов. Точильщики Антону тоже правились. С деревянной машиной, у нее приводное колесо напоминает штурвал старинного корабля. А сами небритые, в рваных куртках — похожи на пиратов.

Двор со всех сторон обступали дома. Слева — блестящие окна Юлькиного дома (за исключением двух угловых, слепых, как их называют: в белых рамах витого бордюра словно натянутые в подрамниках желтые холсты). Справа — высокая, из бурого кирпича, стена строения, фасадом выходящего в переулок. Возле нее палисадник и так называемая детская площадка: на уютном заасфальтированном пятачке — голубая песочница, металлическая качалка, по форме и устройству точь-в-точь пресс-папье на дедушкином письменном столе, и длинный-длинный стол неизвестного назначения, выкрашенный в зеленый цвет.

В палисаднике, обнесенном невысоким забором, росли кусты шиповника, по бурой стене тянулись вверх побеги дикого винограда с фигурными листочками и курчавыми, как у клубники, усиками. На них даже грозди появлялись, но есть эти ягоды невозможно — кислятина. А среди побегов на довольно приличной высоте — два окна. Иногда вечером в них загорался тусклый свет.

Пока Антон шел к детской площадке, Юлька и Любочка шушукались. Когда приблизился — замолчали и отодвинулись друг от друга. Антон сделал вид, что ничего не заметил.

— Я в музей иду. В исторический, — сказал он. — Всякое оружие там увижу. Мечи, пушки. И кольчугу Александра Невского.

— А это кто? — спросила Люба.

— Великий полководец, — со значением сказал Антон. — За его голову давали очень большие деньги.

— Как это «за голову»? — мучительно напрягаясь и морща лицо, захотела понять Люба.

— Ну, за то, чтобы получить его голову. Отрубленную.

Антон посчитал, что произвел достаточное впечатление и теперь вправе поинтересоваться, о чем они разговаривали. Добрая Люба вроде хотела открыться, но Юлька ей пригрозила:

— Попробуй скажи! Я с тобой водиться не буду. — И тут же смилостивилась, повернулась к Антону. — Только дай слово, что никому не скажешь.

— Даю, — сразу согласился Антон, не позволил сорваться с языка Борькиному: «Честное слово — врать готовы». Некоторые Борькины прибавления Антон частенько использовал. Например: «Тише едешь — дальше будешь. От того места, куда едешь».

Юлька достала из кармана «чертов палец».

— Вот, смотри. — Антон взял в руки камень. Гладкий, приятный на ощупь. И просвечивал розовым. — Здесь, в песке нашла.

— Сегодня? — Антон огорчился, но не подал вида.

— Ага. Стала куличи делать и зачерпнула в стакан.

Конечно, легко было и самому сообразить: ведь песок только привезли. А в свежем песке всегда можно что-нибудь найти. Антон вертел «чертов палец» в руках. Действительно, палец. Мизинец. Только негнущийся… Окаменевшая ракушка, говорит дед. Когда-то, в доисторические времена, лежала на дне моря. То, что их сейчас находят в песке, в земле, подтверждает дедушкины слова о море — раньше оно покрывало всю поверхность суши.

— Юль, а Юль, — попросил он, — отдай его мне. У меня скоро рыбки будут. Аквариум. Я его на дно положу.

— Еще чего. — Юлька проворно выхватила у него находку. — Нашел дурочку. Пойду домой отнесу, а то еще потеряю.

Антон проводил ее неодобрительным взглядом. Жадина.

Любочка ласково улыбалась, заглядывая ему в лицо. Улыбкой она напоминала бабу Лену, и глаза такие же бледно-голубые. Эта похожесть была Антону неприятна. Он Любочку втайне жалел: вон пальто какое обтрепанное. Они бедно живут. Мать у нее все время болеет.

— Антон, хочешь, я тоже тебе кое-что покажу? — предложила Любочка.

— Конечно, — откликнулся он, радуясь возможности ответить ей участием и вниманием, хотя каждому понятно: что у нее может быть интересного?

Любочка повела его к забору, из-под которого земля палисадника чуть наползала на асфальт.

— Мы секрет сделали. Вот здесь, — присела и поскребла землю грязными, траурными, как сказала бы мама, ногтями. В ямке блеснуло стекло. Люба начала освобождать его, старательно протирать до полной прозрачности. — Нравится?

— Ага, — кивнул он. — А какой фантик?

— Я такого никогда не встречала. Красивый-прекрасивый. Вот бы попробовать! Еще у меня «Снежок» остался. Хочешь, сделай себе секрет.

Все-таки она была очень добрая. Никто из девчонок просто так, задаром, не отдаст фантик. И можно было взять и этим доставить ей удовольствие. Но не хотелось копаться в земле, пачкать руки. Да он уже и вышел из того возраста, когда подобными глупостями занимаются.

— Спасибо. Все равно стекла нет, — сказал он. — Лучше сама сделай. У тебя хорошо получается…

Она поверила, опять опустилась на корточки и принялась старый «секрет» зарывать. Наблюдая за Любочкой, он краем глаза уловил движение возле подъезда. И замер. Точно, вышел Сашка. Медленно и как бы в раздумье к ним направился. Бедная Любочка прикрыла «секрет» ладошками. Но Сашка остановился, выставил ногу в новом блестящем ботинке и ею притопывал.

— Нужны вы мне больно, — презрительно скривился он.

Из подъезда показались его принаряженные отец и мать. У матери розовое платье выглядывает из-под плаща. Антон помнил, как она пришла к ним с этим отрезом.

— Я, если хотите знать, в гости к дяде еду. К летчику, — похвастался Сашка и побежал за родителями.

Напуганная Любочка приходила в себя. Антон ободряюще ей улыбнулся.

— Где, ты говорила, стекло есть?

— У Германа, — встрепенулась Любочка. — А мне, знаешь, что сказали? Что дед Германа был известный ученый. И в его честь назван наш переулок. И еще знаешь что? — Вновь она вызвала в нем острую жалость своей доверчивостью и водянистой голубизной глаз. — Говорят, Герман этот на медведя похож. Чудище такое… Кто-то через забор к нему заглянул, а там…

Антон заинтересованно ее слушал.

— Кто это говорит?

— Борька рассказывал. А еще, — торопилась поделиться Любочка, — я вчера видела, как твой папа приходил.

— Когда это? — насторожился Антон.

— Днем. Ты в школе был. Ну вот. У подъезда споткнулся и чуть не упал.

— Это от усталости. Он сейчас работает много, — сказал Антон.

— А потом назад шел. И сверток большой под мышкой.

— Эскиз, должно быть.

— Что такое эскиз?

— Ну картина.

— А… Да, верно, Альбомы с картинками он нес. Один альбом выронил прямо в грязь. Вот тут. — Любочка пошла и носком туфельки показала место возле лужи, куда упала книга. — А за ним — твой дедушка. Он не хотел, чтобы папа уходил. Все время повторял: «Я требую, чтоб ты остался…»

— Ты, наверное, ошиблась, — посматривая по сторонам, сказал Антон. — Папа обычно через парадное ходит.

— Да нет, я рядом была, — удивилась, что ей не верят, Любочка.

Вернулась Юлька.

— А я шоколадный сырок съела, — поглаживая живот, сообщила она. — Хорошо.

— Ой, здорово! Я их тоже люблю, — обрадовалась Любочка. Похоже, она и завидовать не умела. — Давайте Полину позовем?

Они встали рядком под окнами и начали выкликать подружку. Та возникла из темной глубины комнаты, прильнула к стеклу. Лицо бледное и печальное. Рядом появилась ее мама.

— Ну, тетя Жанна, ну хоть на минуточку, — заныла Юлька. Она умела выпрашивать.

— Нельзя. — Тетя Жанна стала закрывать окно, уже и шпингалет опустила, но опять распахнула створку. Скорей всего слезы дочери на нее подействовали. — Даете слово, что она не будет бегать?

— Даем, даем! — загалдели девчонки. Их охватило возбуждение. Юлька начала скакать по двору. Любочка закружилась на месте — серенькое старое пальтишко вздулось, как у куклы на чайном колпаке, Антон видел такой в гостях. Выкрикивала:

— Ой! Я как пьяная! Ой! Держите меня. Сейчас упаду!

Из флигелька, что отгораживал двор от переулка, вылетел заспанный и взъерошенный Минька. Видно, криками они его разбудили. В черных шароварах, заправленных в короткие резиновые сапожки, тоже черные, в огромном отцовском свитере.

— Черт, — почесывая макушку, начал ругаться он. — Матери нет, кошка молоко разлила.

— Миша, так нехорошо говорить, — стала воспитывать его Любочка.

— Давно пора ее утопить. Опять котят приволочет. А куда их? Лучше бы собаку. Она бы дом стерегла.

Девчонки затихли. Минька ходил по двору, свирепо поддавая ногой случайные камешки. Какой-нибудь вполне мог угодить в окно бабы Лены или в кухонное стекло. Антон даже хотел, чтоб в кухонное: уж тогда бы Миньке досталось! И за бабушкино стекло тоже попало бы, но бабушку жалко: мерзнуть, искать стекольщика, вставлять новое… А наказание Минька давно заслужил. Не зря его дразнили «ябедой-корябедой». Чуть что, бежал жаловаться матери. Растрепанная, в стоптанных, спадающих тапках, она выскакивала во двор, и, если обидчик не успевал скрыться с глаз долой, он получал здоровую трепку.

Время от времени Миньке во дворе устраивали бойкот: переставали с ним играть и разговаривать. Впрочем, ненадолго; Минька притаскивал из дома леденцы на палочке — круглые, с цветочком посредине — и угощал всех. Сам подходил и предлагал. Получить такой леденец, разумеется, было заманчиво. Нигде и ни у кого Антон подобных не видел. Он и маму просил эти леденцы достать, и отца, и других взрослых. Те возвращались из магазина и пожимали плечами: даже похожего на то, что описывал Антон, в продаже не встречалось.