Андрей Воронин – Масонская касса (страница 5)
Дверь снова распахнулась, и Якушев ввел в кабинет человека, которого генерал в разговоре с ним пренебрежительно назвал «этот». Был он довольно высок, на полголовы выше майора, и, хоть не впечатлял какой-то особенной шириной плеч и всего прочего, крепок и жилист. Было в его облике что-то от японского ниндзя; генерал Прохоров, привыкший во всем докапываться до сути, постарался уразуметь, откуда у него такое впечатление, и это удалось ему практически сразу. Это впечатление было не только внешним, вызванным видом высокой гибкой фигуры, одетой во все черное. Человек этот и был ниндзя, только не японским, а русским — наемным профессионалом, что приходит невидимо и беззвучно, скользя, как тень среди теней, наносит смертельный удар и так же беззвучно уходит, никем не замеченный.
Не дожидаясь приказания, майор развязал узел и снял шарф, а за ним и мешок, надетый на голову гостя. Секунды две человек стоял крепко зажмурившись, а потом вынул из нагрудного кармана черной мотоциклетной кожанки темные солнцезащитные очки, надел их и там, под надежным прикрытием непроницаемых даже для орлиного генеральского взора линз, надо полагать, наконец-то открыл свои слишком чувствительные к свету глаза.
Некоторое время Павел Петрович молчал, с любопытством разглядывая этого человека. Его любопытство было вполне законным, поскольку он знал, кто стоит перед ним. Покойному Потапчуку пришлось выложить всю его подноготную, когда он через генерала Прохорова рекомендовал руководству ложи своего человека для выполнения в высшей степени ответственного задания. Человек этот был героем мрачноватой легенды, которая, то затухая, то вспыхивая вновь, прямо как пожар на торфянике, уже который год гуляла по коридорам и кабинетам Лубянки. Исполнитель самых невероятных акций, всегда работающий в одиночку, никем и никогда не пойманный и не засвеченный, тщательно скрываемый Потапчуком даже от коллег, полумифический Слепой — вот кто это был, вот кто стоял, темной колонной отражаясь в гладком, как озерный лед, паркете генеральского кабинета и бесстрастно поблескивая непроницаемыми линзами очков. В его существование не верили, считая его персонажем байки, неким собирательным образом, коему приписывается множество дел, совершенных разными, незнакомыми друг с другом и в большинстве своем уже покойными людьми. Потом, когда он вдруг взбунтовался, сошел с нарезки и понаделал дырок в собственном кураторе, поверить в него пришлось, как пришлось уверовать в Бога тому библейскому персонажу, с которым Господь лично заговорил из горящего куста. Уверовав в существование Слепого, его постарались убрать и, казалось бы, преуспели. Но этот воистину неистребимый тип выжил, как и его куратор. А выжив, снова вернулся под начало Потапчука, как острый нож, ненароком поранивший руку хозяину, вновь послушно ложится рукояткой в перебинтованную ладонь и продолжает верой и правдой служить тому, кому недавно пустил кровь…
Да, это был профессионал высочайшего класса, идеально подходящий для выполнения той работы, ради которой его собирались нанять. Павел Петрович усилием воли подавил вдруг возникшее желание прикарманить такой ценный кадр, спрятать, скрыть его от остальных, присвоить право единолично отдавать ему приказы и обрести таким образом секретное оружие огромной разрушительной мощи и невиданной точности. Это было заманчиво, но не слишком разумно, особенно если вспомнить незавидную участь генерала Потапчука. Да и помимо этого у Павла Петровича хватало соображений, в силу которых данный кадр надлежало использовать именно так, как было задумано, и никак иначе.
На какое-то мгновение кабинет со стоявшей посреди него ожившей легендой как будто растворился, и перед внутренним взором генерала возникла совсем другая картина, никогда не виденная им наяву, но такая ясная, словно он был непосредственным участником тех давних событий и наблюдал происходящее своими глазами. Он видел припорошенный мокрым снегом галечный пляж, сырые черные скалы, о которые с тупым упорством бился злой холодный прибой, продрогшие вечнозеленые заросли на дальних, подернутых ненастной дымкой склонах и неласковое, тяжелое и серое, как свинец, пестрящее пенными барашками море. Вдали сквозь туман проступали хищные силуэты военных кораблей, которым было совершенно нечего делать в этих водах; сквозь несмолкающий шум прибоя пробился низкий басовитый гул заходящего на посадку самолета. Самолет не был виден, скрытый серой пеленой ненастья, но Павел Петрович знал: в другое время и при других обстоятельствах этому борту ни за какие коврижки не дали бы так глубоко забраться в чужое воздушное пространство — так же, как ни под каким видом не пропустили бы в глубь территориальных вод маячившие на туманном горизонте эсминцы потенциального противника.
Самолет пробил низкую облачность и начал снижаться, с каждым мгновением увеличиваясь в размерах. К тому моменту, как его шасси коснулись мокрого бетона взлетно-посадочной полосы, он выглядел уже не просто большим, а гигантским — таким, что в души всех, кто наблюдал за посадкой, начали закрадываться сомнения в благополучном исходе этой безумной затеи. Полоса была предназначена для штурмовиков морской авиации; когда ее строили, никто не рассчитывал, что здесь будут садиться подобные военно-транспортные чудища. Собственно, когда этот аэродром строился, транспортников такого тоннажа просто не существовало — во всяком случае, в СССР.
Размалеванная камуфляжными зигзагами и пятнами пузатая серо-зеленая сигара стремительно катилась по полосе. До нее было почти полкилометра, но, увидев в бинокль рваные клочья белого дыма, что поднимались над отчаянно тормозящими колесами, полковник Скориков, будто наяву, ощутил пронзительную вонь горящей резины. Когда самолет коснулся полосы, ощущение, что он вот-вот заденет неимоверно широкими крыльями крутые склоны ущелья, прошло, окружающее снова обрело реальные масштабы, но легче от этого не стало: теперь полковник ясно видел, что самолет слишком тяжел и катится слишком быстро, чтобы успеть остановиться до конца полосы. Если бы еще в кабине сидел русский экипаж! А то ведь эти глотатели гамбургеров теряются и задирают лапки кверху всякий раз, когда ситуация выходит за рамки расчетных значений…
Полковник Скориков поежился, представив самолет, вместе с грузом исчезающий в черно-оранжевом, клубящемся, стремительно раздающемся ввысь и вширь шаровидном облаке взрыва. Вот это будет зрелище! Особенно если знаешь, что именно горит…
Все эти мысли промелькнули за какую-то долю секунды. От них полковника отвлекло назойливое пиликанье телефона, донесшееся из внутреннего кармана теплого камуфляжного бушлата, на плечах и рукавах которого не было никаких знаков различия. Вообще, одеться так, как в данный момент был одет полковник ФСБ Скориков, мог любой дурак, не пожалевший отдать на рынке весьма умеренную сумму за полный комплект зимнего полевого обмундирования, — рыбак, охотник, фермер или, например, сотрудник частного охранного предприятия. В образ «любого дурака» не вписывались разве что кокарда, гордо горевшая во лбу полковничьей шапки, как та звезда, которой, если верить А. С. Пушкину, щеголяла Царевна-Лебедь. Ну и, конечно кобура. Разумеется, рыбак, охотник, фермер, а тем более сотрудник ЧОПа могут, в принципе, владеть пистолетом системы Стечкина, вот только в открытую носить его на бедре вряд ли кто-то из них рискнет.
Морщась, полковник Скориков полез за пазуху и извлек оттуда телефон. Одного взгляда на дисплей было достаточно, чтобы понять: его худшие предположения оправдались. Звонил опять Семашко — раз, наверное, двадцатый за последние пять или шесть часов, — и наверняка все по тому же поводу.
— Ну, что тебе опять, Семашко? — плачущим голосом спросил полковник, нажав клавишу соединения.
— Извини, Михал Андреич, — правильно оценив интонацию собеседника, торопливо заговорил Семашко. Слышимость была отвратительная, ветер и отдаленный, но мощный рев самолетных турбин тоже ее не улучшали, так что голос Семашко — тоже, между прочим, полковника — доносился еле-еле, как будто с того света. Скориков повернулся спиной к ветру, а заодно и к взлетно-посадочной полосе и заткнул пальцем свободное ухо. Слышно стало лучше, хотя и ненамного. — Понимаю, что я тебя уже достал, — продолжал на том конце линии Семашко, — но войди и ты в мое положение. Меня абхазы теребят…
— Чего им опять? — сердито прокричал полковник Скориков, хотя и сам отлично знал чего.
— Они засекли американский транспортник, — послышалось в трубке, — и хотят знать, что сие означает.
— Да пошли ты их на!.. — взорвался наконец Скориков. — Сколько можно, а?! Сказано же им было: все в порядке, сидите тихо, вас это все не касается…
— Прямо так и послать? — В голосе Семашко вдруг прорезались иронические нотки. — Боюсь, их такое объяснение не устроит. Им, видишь ли, непонятно, что это за порядок такой, когда в пределах прямой видимости рядом с их территориальными водами болтаются американские военные корабли, а через их воздушное пространство шныряют натовские самолеты. Они уже договорились до того, что мы якобы снюхались с американцами и грузинами и готовы сложа руки наблюдать, как они оккупируют их маленькую, но, сам понимаешь, гордую республику… Международный конфликт назревает, Андреич!