Андрей Воронин – Масонская касса (страница 4)
Несмотря на мрачные легенды, которые рассказывали об этом месте, никто из них не рассчитывал увидеть тут что-либо заслуживающее внимания. Им мог повстречаться дятел, снегирь, какой-нибудь неосторожный заяц или даже лисица; о встрече с волком можно было только мечтать, поскольку такая встреча дала бы пищу для разговоров не только с хозяином, но и с пацанами, которые сейчас наверняка пили водку по случаю двадцать третьего февраля и от души потешались над теми, кому предстояло встретить этот праздник в снегу по самое «не балуйся». Все прочие встречи — например, с нечистой силой, которая крадет людей, — относились к разряду маловероятных, и это было еще очень мягко сказано. Говоря по совести, никто из них по-настоящему не понимал, какого дьявола они тут ищут, и не верил, что здесь можно вообще хоть что-нибудь найти. Было бы хоть лето — принесли бы Губе с полведра грибов или шапку ягод, а так… Еловых шишек, что ли, насобирать?
Они втоптали окурки в снег, встали на лыжи и гуськом двинулись в лес, по ходу дела вспоминая давно и, казалось бы, навсегда забытую за ненадобностью науку передвижения по сугробам на двух обструганных досках. Вскоре они скрылись за деревьями; на дороге, где остался сиротливо стоять черный «хаммер», еще некоторое время слышались их голоса, а потом смолкли и они.
Через двое суток вальщики леса обнаружили брошенную машину. Что же до ее пассажиров, то их больше никто и никогда не видел. До пожара в шахте оставались все те же пять месяцев без пары дней, а до самой шахты от места, где остался «хаммер», было шесть километров, четыреста семьдесят три метра и еще несколько никем и никогда не измеренных сантиметров.
Глава 2
Изображение на экране было не совсем четким и время от времени, когда оператор менял позицию, начинало трястись и прыгать. Впрочем, просматривать записи такого же и гораздо худшего качества генерал-лейтенант Прохоров привык давным-давно: все, что надо, он видел прекрасно, фальшивку и наигрыш чувствовал за версту и, как никто другой, умел по тому, как именно падает подстреленный человек, определить, жив он или нет, а если все-таки жив, то оклемается или отбросит коньки в ближайшее время.
Сегодня его задача существенно облегчалась сразу двумя факторами. Во-первых, к видеозаписи прилагалось вполне убедительное звуковое сопровождение (хорошо все-таки, когда один из героев видеоролика действует с тобой заодно и имеет при себе звукозаписывающую аппаратуру!), а во-вторых, Павел Петрович Прохоров буквально два часа назад вернулся с похорон своего коллеги, генерал-майора Федора Филипповича Потапчука, которого у него на глазах при большом стечении народа закопали в мерзлый суглинок. В ушах у Павла Петровича все еще ревела траурная музыка; ружейный салют троекратным похоронным эхом вновь и вновь толкался в барабанные перепонки, и гнусаво гудела нараспев произносимая одетым в жесткий, как железо, стихарь дьяконом заупокойная молитва. Потешно, это, если как следует разобраться: поп, отпевающий старого чекиста! Таков, однако, текущий политический момент, да…
Павел Петрович отмотал запись немного назад и еще раз просмотрел сцену убийства. Из груди его исторгся чуть слышный горестный вздох: да, все мы люди, все мы человеки, и даже лучшие из нас могут перед лицом смерти забыть о чувстве собственного достоинства. Ишь, поскакал, как молодой! Как будто от пули можно убежать…
Глядя на экран, он покачал головой. Нет, все-таки срамно это — бегать от смерти. И бежит-то на самом деле не как молодой, нет, а вот именно как до смерти напуганный старик, которому охота пожить еще хотя бы чуточку, — нелепо, неуклюже, медленно. Лет двадцать небось не бегал, а туда же… И пистолетик, между прочим, опытные люди так из-за пазухи не достают. Тренироваться надо было, Федор Филиппович, а не водку пьянствовать! Тогда, может, не тебя, а этого твоего агента пришлось бы хоронить…
Генерал Прохоров шумно отхлебнул из стакана с крепким чаем. На экране человек в темных очках, стоя над лежащим на земле Потапчуком, готовился произвести контрольный выстрел. Лицо у него было бесстрастное, поза непринужденная; видимо, покойный Федор Филиппович не лгал, утверждая, что это — профессионал высокого класса. Ишь, как он его, болезного… Ей-богу, жутко смотреть! Ведь это не олень, не белка и даже не олигарх какой-нибудь, а свой же брат, генерал ФСБ! Поневоле задумаешься, не такая ли судьба ждет во благовремении и тебя самого…
Думать о собственной кончине было очень неприятно. Поэтому, глядя на экран, где стрелок в темных очках преспокойно удалялся от трупа своего бывшего начальника, Павел Петрович снова задался вопросом, правильно ли они поступили, решив ликвидировать Потапчука. Впрочем, думать об этом было бесполезно, особенно теперь, когда пути назад не было. Как и его коллеги, вместе с которыми генерал Прохоров принимал это решение, он твердо знал одно: мертвые не кусаются. Нет человека — нет проблемы, и, раз так, уже неважно, был он лоялен по отношению к профсоюзу или, наоборот, замышлял какую-нибудь пакость. Конечно, работником Федор Филиппович был отменным — умелым, знающим, опытным, а главное, честным и принципиальным прямо-таки до скрипа. Теперь таких больше не выпускают, и воспитать такого, учитывая реалии современности, уже не представляется возможным. Да, жаль терять проверенных бойцов, жаль! Но если такой человек, каким был Федя Потапчук, повернет против тебя и твоих товарищей по оружию… Это же подумать страшно, что тогда может получиться!
То есть могло бы, если бы руководство профсоюза своевременно не приняло меры.
Изображение затряслось, запрыгало, косо завалилось куда-то вбок и погасло, однако в самое последнее мгновение Павел Петрович успел разглядеть в углу экрана радиатор показавшегося из-за поворота пустынной аллеи «мерседеса». Все было ясно, однако он все же утопил клавишу селектора и негромко приказал:
— Якушев, зайди.
Дверь почти сразу открылась, и на пороге возник Якушев — невзрачный, лысоватый, с бледным незапоминающимся лицом прирожденного филера. Как и генерал, он был в штатском и оттого имел еще более затрапезный вид, чем обычно. Кургузый кожаный пиджачишко был ему тесноват и давно вышел из моды, трикотажная ткань серой водолазки скаталась заметными даже издалека шариками, а просторные джинсы, носившие явные признаки вьетнамского происхождения, растянулись и висели пузырями на заду и коленях. Весь облик майора Якушева свидетельствовал о том, что ему остро недостает женского внимания. Зато служакой он был безотказным, и как раз по этой причине от него сбежала жена — ей, видите ли, начало казаться, что ее круглые сутки снимают скрытой камерой и записывают на пленку то, что она говорит во сне. То есть это она, дуреха, думала, что ей кажется, а на самом-то деле так оно, скорее всего, и было…
— Разрешите, товарищ генерал? — прошелестел Якушев.
— Чего спрашиваешь, раз я сам тебя вызвал? — с грубоватой фамильярностью произнес Павел Петрович. — Заходи, садись.
Якушев осторожно присел на краешек стула для посетителей. На экране телевизора у него за спиной бушевала черно-белая вьюга; Павел Петрович ткнул пальцем в красную кнопку на пульте, и экран погас.
— Посмотрел твое кино, — снова с шумом отхлебнув из стакана, сообщил он. — Финал какой-то не совсем убедительный.
— Виноват, товарищ генерал? — с вопросительной интонацией произнес Якушев и слегка привстал со стула.
— Виноват, виноват, — заверил его Прохоров. — Кто ж виноват, если не ты? Почему не снял жмурика крупным планом?
— Водитель помешал, товарищ генерал.
— Это я видел, — проворчал Павел Петрович. — Ты мне скажи, откуда он там взялся, этот водитель? Ему же ясно приказали вернуться через двадцать минут. А он приперся, когда еще и десяти не прошло… Как ты это объяснишь?
— Не могу знать, товарищ генерал. Может, почуял что-нибудь? Все-таки двадцать лет в органах — не шутка…
— Почуял… — проворчал генерал. — Собака он, что ли, чтобы чуять? Почуял… А ты, случайно, не чуешь, что я с тобой в следующий раз за такие фокусы сделаю?
Якушев вскочил, со скрежетом оттолкнув стул, и вытянулся по стойке «смирно».
— Виноват, товарищ генерал! — уже без намека на вопросительную интонацию отчеканил он. — Больше не повторится!
— Надеюсь, что не повторится, — сказал Прохоров. — Да ты не напрягайся так, майор, сядь. Тут все чисто, я два часа как с кладбища. Но порядок должен быть. Тебя для того туда и отправили, чтоб все было ясно как на ладони. Ты же фактически провалил задание! Если б не похороны, я бы даже не знал, что и думать…
— Виноват, — раздумав садиться, повторил майор.
— Ладно, хватит уже попугая изображать… Этот здесь?
— Так точно.
— Ну, давай его сюда, посмотрим, что за птица…
Якушев, которому так и не удалось во второй раз до конца опуститься на стул, вышел из кабинета. Павел Петрович допил чай и отставил в сторону стакан в старом массивном подстаканнике с рельефным изображением Спасской башни Кремля. Скрытые люминесцентные лампы заливали просторный кабинет холодным, мертвенно-голубоватым светом, ровная матовая белизна стен и потолка наводила на мысли об операционной и — почему-то — о допросной камере. Даже, пожалуй, о пыточной, хотя не только в этой комнате, но даже и в этом доме никогда никого не пытали — для этого существовали другие места. Окон в кабинете не было: генерал Прохоров не любил отвлекаться во время работы, да и в такие вот моменты, как сейчас, это было очень удобно, поскольку не позволяло гостям сориентироваться и хотя бы приблизительно определить свое местонахождение.