Андрей Воронин – Масонская касса (страница 49)
Агент где-то застрял. Якушев успел без спешки употребить пельмени с луковым салатом и даже помыть посуду, а его все не было. Майор вышел в комнату и опустился в кресло перед телевизором. Показывали, как обычно, всякую чепуху; взгляд Якушева периодически отрывался от экрана, останавливаясь то на полке с DVD-дисками, по преимуществу заполненными порнографическими записями, то на баре, сквозь стеклянную дверцу которого соблазнительно поблескивали многочисленные бутылки. Да, тут можно было со вкусом провести время, и Якушев уже не в первый раз дал себе слово сразу же по окончании работы попросить агента, с которым сотрудничал, организовать для него приятный вечерок. Наверняка к этой уютной квартирке прилагается штат длинноногих телок, умеющих становиться в разные позиции…
Наконец из прихожей донеслось мелодичное побрякивание дверного звонка. Якушев встал, достал из висевшей на спинке кресла кобуры пистолет, снял его с предохранителя, взвел курок и пошел открывать. На вопрос «Кто?» из-за двери послышался голос агента; Якушев осторожно выглянул в глазок, отпер дверь и отступил в сторону, держа пистолет наготове. Нервы у него в последнее время что-то совсем расходились; умом понимая, что Слепой, вероятнее всего, находится уже в тысячах километров от этого места, майор тем не менее все время ждал меткой пули из-за угла. Виноваты в этом, наверное, были мучившие его ночные кошмары; впрочем, и они, и одолевавшее майора в периоды бодрствования беспокойство могли быть вызваны проблесками интуиции, которой он тоже не был лишен. Словом, береженого Бог бережет; лучше показаться кому-то смешным и странным, отперев дверь с пистолетом в руке, чем сдохнуть в этой норе, пахнущей, как вагина…
Агент вошел, с полным пониманием посмотрел на пистолет и даже слегка приподнял руки, показывая, что они пусты. Якушев протолкнул его в глубь тесной прихожей и все так же, с пистолетом наготове, выглянул наружу. Убедившись, что на лестничной площадке больше никого нет, он закрыл и запер дверь и только после этого снял пистолет с боевого взвода и поставил на предохранитель.
Агент тем временем успел снять и повесить на вешалку пальто, на плечах которого темнели круглые следы упавших сверху капель: в последние дни заметно потеплело, и с крыш текло даже после захода солнца. Сегодня, где-то около полудня, Якушев едва успел увернуться от рухнувшей с высоты четвертого этажа глыбы рыхлого, подтаявшего снега, которая долго сползала по скату крыши, а потом еще дольше висела на самом краю, дожидаясь его.
— Весна, — заметив, куда он смотрит, сказал агент. — Благодать! На улице теплынь, на реке лед тронулся… Скоро лето, майор!
— До лета еще дожить надо, — засовывая громоздкую «беретту» в карман брюк и вслед за гостем проходя в комнату, проворчал Якушев. — Садись, закуривай. Выпьешь?
— Не откажусь, — падая в кресло, заявил агент. — Тем более что повод имеется.
— Вот как? — открывая бар, с сомнением произнес Якушев.
Агент был почти двухметровым блондином с мужественными чертами лица, широченными плечами и узкими бедрами. Бабы по нему наверняка сохли — недаром ведь он превратил конспиративную квартиру в дом свиданий, — а для Якушева его неотразимая внешность служила дополнительным поводом для неприязни. Сам не отличаясь внешней привлекательностью, майор терпеть не мог всех этих красавчиков, провинциальных мачо, полагающих, что мужская доблесть измеряется исключительно количеством баб, которых им удалось раздеть.
— Что будешь пить? — скрывая волнение, вызванное словами агента и полным едва сдерживаемого торжества выражением его физиономии, нарочито скучным голосом поинтересовался Якушев.
— Где-то там была текила, — заявил этот тип.
Якушев поставил перед ним квадратную бутылку с желтоватым содержимым и сходил на кухню за лимоном и солью.
— О! — сказал агент, увидев, за чем он ходил. — Чувствуется столичный стиль. А по тебе не скажешь…
— Чего? — вклинился в паузу Якушев. — Что я знаю, как надо пить эти мексиканские помои? Знаю, не сомневайся. Я вообще много чего знаю. Например, что судить о людях по одежке — самое распоследнее дело…
— Ну, ты чего? — в точности как Слепой, неискренне запротестовал агент. — Я же совсем не это имел в виду…
— А мне начхать, что ты имел в виду, — сообщил ему Якушев. — Помнится, ты хотел мне что-то сообщить.
Рожа у этого красавчика поскучнела, и пить ему явно расхотелось.
— Зря ты так, майор, — сказал он. — Я, считай, в лепешку для тебя расшибся, а ты…
— А я лепешек не ем, — немного мягче заявил Якушев. — Ну, что там у тебя, говори.
— Приятель твой нашелся, — сообщил агент.
Якушев осторожно опустился в свободное кресло, на спинке которого висел его пиджак, а поверх пиджака — рыжая кожаная сбруя пустой наплечной кобуры. Ствол пистолета при этом уперся ему в бедро, ненавязчиво напомнив о себе. Якушев вынул «беретту» из кармана и положил на стол. Пистолет негромко лязгнул, коснувшись стеклянной поверхности. Вместе с бутылкой текилы, одинокой рюмкой, блюдечком с нарезанным лимоном и солонкой эта штуковина смотрелась довольно занятно, придавая импровизированному застолью зловещий вид последней трапезы приговоренного к расстрелу.
— Какой приятель? — на всякий случай осторожно осведомился майор.
— А у тебя их много? — усмехнулся агент и, поняв, наверное, что это прозвучало двусмысленно, тут же поправился: — Я имею в виду, здесь.
— Здесь тоже хватает, — буркнул Якушев. — Больше, чем ты можешь себе представить. И намного больше, чем мне хотелось бы иметь. Так который?..
Агент полез во внутренний карман пиджака и, вынув оттуда, положил на стол перед майором фотографию, которую тот передал ему на следующее утро после исчезновения Слепого и разговора с генералом Прохоровым.
— Вот этот самый, — сказал агент, постучав по фотографии согнутым указательным пальцем.
Якушев незаметно перевел дыхание. Из чувств, владевших им в данный момент, самым сильным и наиболее ярко выраженным было, пожалуй, удивление. Ай да Павел Петрович! Ай да товарищ генерал! Как же он догадался?..
— А ты не ошибся? — спросил он, небрежно придвигая фотографию Слепого поближе к себе.
Агент ухмыльнулся, снова полез во внутренний карман пиджака и выбросил на стол перед майором целый веер глянцевых снимков — штук десять, не меньше. На всех фотографиях был запечатлен Слепой. Тут был Слепой, садящийся в машину, и Слепой, из машины вылезающий; на одном снимке он покупал сигареты, на другом — выходил из какого-то подъезда, на третьем, сидя за рулем, разглядывал карту. Машина на всех фотографиях была одна и та же, из чего следовало, что наемник ее то ли купил, то ли угнал у кого-то, кто ее до сих пор не хватился, то ли заполучил в свое распоряжение еще каким-то, известным ему одному способом.
Последнюю мысль Якушев постарался поскорее прогнать, поскольку она сразу же потянула за собой цепочку очень неприятных ассоциаций. Что это еще за секретный способ? Наличие такового означало, что Слепой куда более тщательно подготовился к этой поездке, чем предполагали майор Якушев и его шеф. Хотя как раз генерал-лейтенант Прохоров, похоже, что-то такое все-таки подозревал. Не зря ведь он так всполошился, узнав, что Слепой сбежал!..
— Так, — сказал Якушев, убедившись, что на фотографиях изображен именно Слепой, а не просто похожий на него абориген. — Хорошая работа, коллега.
Он встал, достал из шкафа свою дорожную сумку, порылся внутри, заслоняя сумку плечами, как будто в ней лежало какое-то сверхсекретное оружие, и повернулся к агенту, держа в одной руке пачку денег, а в другой — вороненый цилиндр глушителя. Деньги с увесистым шлепком упали поверх разбросанных фотографий, и агент подхватил их с очень характерной блудливой улыбочкой. Якушев хорошо знал улыбки такого сорта, поскольку за годы службы в органах насмотрелся их предостаточно. Так улыбаются склонные к двурушничеству сексоты, получая свои тридцать сребреников; Якушеву самому не раз доводилось вот так же улыбаться, но себе майор готов был простить что угодно. Себе — да, а вот этому блондинчику с голливудской вывеской — нет. Ни за что.
— Что-нибудь еще? — спросил он, сверху вниз наблюдая, как агент, шевеля губами, пересчитывает деньги. Он вел себя точь-в-точь как Слепой в кабинете генерала Прохорова, только Слепой считал быстрее — несомненно, благодаря более богатому опыту.
— Так, по мелочи, — закончив считать, ответил агент. Он постучал пачкой по столу, подравнивая края, и спрятал ее во внутренний карман пиджака. — Наш человек в ментовке сообщил, что Журавлев консультировался по поводу тебя с начальством.
— Знаю, — перебил его Якушев. Он взял со стола пистолет и стал с рассеянным видом навинчивать на него глушитель. — Знаю даже, что ему сказали.
Это была правда: телефонный разговор Журавлева с кем-то, кто говорил тоном человека, не привыкшего дважды повторять приказы, майор слышал собственными ушами, сидя в старом пункте прослушивания. Журавлеву было вполне категорично приказано забыть о существовании московского майора и впредь не соваться в чужие дела, ставя под угрозу срыва операции, спланированные и проводимые Центром. Журавлев, таким образом, оказался даже не между двух, а между трех огней: с одной стороны его теребил Зимин, с другой угрожал загадочный майор Якушев, проводивший, оказывается, на его территории какую-то шибко секретную операцию, а с третьей одолевало вполне естественное стремление любой ценой сохранить собственную драгоценную шкуру. Эти три фактора пребывали в явном и непримиримом противоречии друг с другом; на то, чтобы благополучно выбраться из этого тройного капкана, у подполковника явно не хватало ни ума, ни решимости, ни сноровки. Песенка Журавлева была спета, но Якушева это не трогало: каждому надлежит решать свои собственные проблемы, вот пускай подполковник сам о себе и позаботится, пока есть время…