Андрей Воронин – Масонская касса (страница 40)

Начальник милиции Журавлев, мужик, в общем-то, неглупый, только малость повернутый на НЛО и прочей байде в этом же духе, нес откровенную, прочувствованную ахинею по поводу того, как он отговаривал уважаемого Константина Захаровича от этой поездки — будто заранее чувствовал, что добром она не кончится. Под конец интервью подполковник прямо перед камерой смахнул со щеки скупую мужскую слезу, из чего следовало, что он либо великий актер, либо уже успел основательно принять на грудь для успокоения нервной системы. Второе больше походило на правду, поскольку особой нужды пудрить телевизионщикам мозги и заговаривать им зубы у Журавлева не было: до вынесения экспертной комиссией своего заключения речь о возбуждении уголовного дела не велась. Какое заключение даст упомянутая комиссия, можно было догадаться заранее, а значит, Журавлев тут вообще был ни при кем и мог с чистой совестью послать корреспондентов куда подальше — к тем же экспертам, например. Что он и сделал, когда его попросили высказать свое авторитетное мнение о причинах трагедии…

Журавлева Зяма знал хорошо еще с тех времен, когда оба только-только начинали делать карьеру — Журавлев в роли оперуполномоченного уголовного розыска, а Зимин — в роли рэкетира на вещевом рынке. Помимо всего прочего, Зимину было известно, что, если уж подполковник срывался и позволял себе выпить в рабочее время, это в девяти случаях из десяти означало начало запоя продолжительностью от трех до десяти дней. В эти периоды Журавлев старался поменьше попадаться на глаза начальству, хотя ходил ровно и разговаривал членораздельно. Интервью он давал вчера, будучи, судя по всему, изрядно под мухой; следовательно, сегодня он тоже должен быть тепленьким. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке; помня эту мудрую поговорку, Зяма набрал номер мобильного телефона начальника милиции.

Ожидая соединения, Василий Николаевич думал почему-то не о предстоящем разговоре и даже не о покойном Губе, а об этом чертовом квадрате Б-7. Еще один из членов их тесной, повязанной деловыми интересами, старыми спорами, кровью, деньгами и общим прошлым компании приказал долго жить. Большинство смертей пришлось на последние два-три года, и почти все они были так или иначе связаны с квадратом Б-7. Потому-то, наверное, Зимину и вспомнился этот квадрат, что Губарев тоже проявлял к нему повышенный интерес и даже, по слухам, совсем недавно потерял там четверых своих бойцов. Как, впрочем, и сам Зяма, тоже заплативший заколдованному квадрату дань людскими жизнями… В сущности, было странно, что Губа гробанулся не там; если бы смерть нашла его в квадрате Б-7, никто бы не удивился.

Вопреки его ожиданиям, подполковник ответил почти сразу.

— Ну, чего тебе? — спросил он вместо приветствия. Язык у него ни капельки не заплетался, но Журавлев был-таки под банкой, и преизрядно.

— А то ты не знаешь, — сказал Зимин. — Новости по телевизору посмотрел, вот и захотелось перекинуться словечком с кем-нибудь из старой компании. Жизнь-то, мать ее, такая короткая!

— Это да, — вздохнул Журавлев.

— Осиротели мы с тобой, мент, — продолжал Зяма, посасывая пропитанный дорогим скотчем кончик сигары. — Пришлют на его место какого-нибудь обормота с Гарвардским дипломом, чего тогда делать-то станем?

— Когда пришлют, тогда и посмотрим, — довольно уклончиво ответствовал начальник милиции.

— Ты, главное, новому мэру про пришельцев не рассказывай, — продолжая осторожно гнуть свою линию, дружески посоветовал Зимин. — Не то как раз без работы останешься.

— Больно вы все умные, — обиделся Журавлев. — Костыль, помнится, тоже любил на эту тему пройтись, и где он? И этот баран, господин мэр… Слетаю, говорит, на инопланетян твоих погляжу, контакт налажу. Хватит, говорит, им в лесу отсиживаться… Вот и слетал, башка еловая. Как был шпана безмозглая, так шпаной и помер. Так что ты шути, но с оглядкой…

У Зимина на мгновение перехватило дыхание. Такого успеха своей словесной диверсии он не ожидал — по крайней мере, не так быстро. Видно, подполковник был пьян вдребезги, раз проговорился сразу…

— Погоди-ка, — сказал Зимин, — ты что несешь? Ты хочешь сказать, что он собирался полетать над квадратом… сам знаешь над каким?

— Я тебе этого не говорил, — мигом протрезвев, быстро сказал подполковник. — Даже если ты пишешь разговор… Словом, мой тебе совет по старой дружбе: не пиши, а что записал — сотри и забудь. Если только ты попробуешь эту запись хоть кому-то…

— Да ладно тебе грозиться-то! — благодушно воскликнул Зимин. — Ничего я не пишу, успокойся, чудак…

— Это не мне, это тебе надо беспокоиться, — сказал Журавлев. — Грозиться я и не думаю. Я тебя, дурака, предупреждаю, что про этот квадрат даже заикаться никому не стоит.

— Это не я, это ты первый про него заговорил, — напомнил Зимин. — Сказавши «а», надо говорить и «бэ». Что там у вас с Губой вышло-то?

— Да что вышло, — с огромной досадой отозвался Журавлев. — Ничего особенного не вышло. То же, что и всегда, вот что вышло. Я ему: не надо, мол, туда лететь. А он уперся как баран: надо, и точка! Баран и есть.

— Как же тогда его на эту ЛЭП занесло? — изумился Зимин. — Это ж совсем в другой стороне!

— А я знаю? — В голосе начальника милиции звучала безнадежность. — Я же говорю, нечисто с этим квадратом! Ой как нечисто! Не знаю я, как его туда занесло, а только… Ты правда не записываешь?

— Правда, — напряженно произнес Зимин. Он чувствовал, что сейчас будет сказано что-то по-настоящему важное. — Вот-те крест на пузе!

— Крест, — каким-то болезненным голосом повторил Журавлев. — Кресты, Зяма, они все больше на могилках… Короче, делай со мной что хочешь, а только гробанулся наш Губа совсем не там, где его нашли. Я тебе больше скажу: провода эти дурацкие тут ни при чем, и свидетели, суки, все врут. Ехали, понимаешь ты, мимо на «Урале», увидели, как он упал, и рванули напрямик через поле, по сугробам — помощь, понимаешь ты, оказывать. Кому, спрашивается, ее оказывать, если там огонь до неба? Ну, правда, морды закопченные и руки все в грязище, да только все равно врут, сволочи. И этот их «Урал»… Я номера запомнил и пробил по базе. Нет в природе таких номеров! Они числятся за «уазиком», который на «Десятке» восемь лет назад списали на металлолом…

— Может, ты ошибся? — рискнул предположить Зимин. — Делов-то — одну циферку перепутать…

— Кто ошибся — я? — с горечью переспросил подполковник. — После двадцати лет в органах?

— Так кто ж это был? — ошарашенно поинтересовался совершенно сбитый с толку Зимин. — Инопланетяне твои, что ли?

— Хренотяне! — неожиданно рассвирепел Журавлев. — Шути, шути! Скоро одного такого шутника хоронить будут. Вот только разберутся, где он, а где его охрана, и похоронят. Только не верится мне что-то, что в этой куче горелого дерьма кто-нибудь сможет разобраться…

Зимин хотел сказать, что даже и не думал шутить, но Журавлев уже прервал соединение. Василий Николаевич положил большой палец на кнопку повторного набора, но передумал. Журавлев уже явно сказал все, что знал, а его истерики были Зяме ни к чему.

Сигара у него в руке потухла. Он сунул ее в рот, скривился, ощутив на губах размокший конец, и швырнул длинный окурок в корзину для бумаг. Остаток виски из стакана чуть было не отправился туда же, но Зяма вовремя спохватился, что корзина дырявая и что до конца рабочего дня, когда явится уборщица, придется сидеть в луже, и просто оттолкнул стакан на противоположный край стола. Телевизор раздражающе бормотал; теперь там шел какой-то сериал. Зимин раздраженно ткнул пальцем в красную клавишу на пульте. Экран погас, и в то же мгновение, словно пульт управлял и ею тоже, в кабинет вошла секретарша.

— Василий Николаевич, к вам посетитель, — прощебетала она.

— Гони ты его ко всем чертям, — угрюмо буркнул Зимин, которому в данный момент было не до посетителей. Ведь наверняка же пришел очередной урод с так называемым предложением о спонсорстве! Будет битый час трясти перед носом каким-нибудь дурацким проектом, а когда попытаешься вникнуть в детали, обязательно окажется, что спонсорская помощь ему нужна лишь затем, чтобы пару месяцев пожить, не заботясь о хлебе насущном, а главное — о выпивке…

— Он говорит, что по важному делу, — рискнула возразить секретарша, из чего следовало, что посетитель уже успел ее подмазать.

— Я сказал… — свирепея, начал Зимин, но тут секретаршу вежливо отодвинули в сторонку и на ее месте возник какой-то субъект — надо полагать, тот самый посетитель, о котором только что шла речь.

— Что вы себе позволяете?! — возмутилась секретарша. — Я же ясно сказала: ждите в…

— Прошу прощения за бесцеремонность, — ответив на попытку секретарши честно отработать свой хлеб лишь рассеянной улыбкой, заговорил посетитель. — Клянусь, я ничего не продаю, и деньги ваши мне тоже ни к чему. Я действительно по делу. У вас в городе случилось печальное происшествие, и я предположил, что вы не захотите меня принять. Вот и набрался…

— Наглости, — подсказал Зимин.

— Смелости, — с улыбкой возразил посетитель. — Вы меня простите, но скорбь скорбью, а бизнес — бизнесом.

— Бизнес? Хм… — Зимин сделал бровями знак секретарше, и та исчезла, обогнув посетителя и напоследок одарив его сердитым взглядом. — А на каком это заборе написано, что я должен скорбеть? — поинтересовался он, когда за секретаршей закрылась дверь.