Андрей Ведяев – Разведка и шпионаж. Вехи тайной войны (страница 93)

Когда Георгий Георгиевич шагнул в Службу безопасности Президента (СБП) России, став первым заместителем начальника СБП, связывать его с именем Распутина было бы некорректно хотя бы потому, что в окружении Ельцина уже был один Распутин — это Валентин Юмашев, на тот момент близкий друг дочери Ельцина, Татьяны Дьяченко, советник Ельцина по вопросам взаимодействия со средствами массовой информации, а с 1997 года — руководитель Администрации Президента.

Началась эта история в конце августа 1973 года, когда я решил зайти в школу узнать расписание уроков, а заодно и посмотреть списки — в 9‑й класс брали не всех, после весенних экзаменов многие отсеялись. Кто-то ушёл в техникум, а Гена Крысин, например, в школу олимпийского резерва на метро «Октябрьской». Через три года, в 1976 году, он станет серебряным призёром Олимпийских игр в Монреале по спортивной гимнастике — и это при том, что он раньше других, ещё в 6‑м классе, начал курить и носил очки.

На школьном дворе, как всегда, было много раменской шпаны — местных аборигенов, живших не в новостройках по улицам Столетова и Винницкая, а в старых трущобах, состоявших из деревенских домов и бараков, оставшихся от строителей МГУ на Ленгорах. Я сразу увидел Серёжку Гребнева, моего друга и соседа по парте, который был местным, знал всех «раменских» авторитетов и «королей», был прекрасно сложен и великолепно дрался, хотя не стремился жить «по понятиям» и явно выделялся среди раменской шпаны своим интеллектом. Замечу, что «раменские» были серьёзной силой и фактически явились предтечей «солнцевской» группировки.

Пожав руку Серёге и обменявшись приветствиями со стоявшими чуть поодаль ещё несколькими одноклассниками, в том числе Вовиком Самарёвым и Витьком Афониным, тоже очень жёсткими «пацанами», я потянулся за сигаретами — и в этот момент почувствовал на себе чей-то взгляд. Это не был обычный взгляд, так как я почти физически ощутил его на себе. Резко повернувшись, я увидел, что к нам приближается незнакомый чувак — невысокого роста, мягкотелый, в джинсах, с длинными лоснящимися волосами и бакенбардами до самого подбородка. Но главное, что меня поразило — это глаза. Глубоко посаженные, тёмно-синие и очень пристальные, они как бы впивались в тебя и проникали до печёнок. Чувак явно не был «пацаном» — да и на русского не слишком смахивал. В какой-то момент взгляд его потемнел, — и в тот же миг я почувствовал невероятное облегчение, какую-то симпатию к этому странному чуваку в вельветовых джинсах. Возможно, это был взгляд Григория Распутина и других жителей земли, соединяющих незримой нитью московский район Раменки с сибирской или уральской деревней Покровское.

В принципе, по понятиям местной шпаны, подобное появление среди местных не должно было сулить чужаку ничего хорошего — его могли просто отвести за угол и популярно объяснить, «с чего начинается Родина». Однако, к моему удивлению, Вовик и Витёк, а также подошедшие Маркиз и Картоня заулыбались и дружески похлопали хиппаря по плечу:

— А, Валя, привет!

Как выяснилось, моего нового одноклассника звали Валя Юмашев. Он жил вместе со своей мамой в Переделкино и каким-то образом оказался в нашей школе. Мы с ним сразу подружились на почве Beatles и Rolling Stones, сидели за соседними партами и уже через несколько дней в Матвеевском овраге он показал мне конверт, на котором было написано: «Для Вали. Чуковская». Тогда я ещё не знал, что в доме Лидии Чуковской жил опальный Солженицын…

Вообще-то мы с Валькой очень дружили, особенно когда в нашу 38‑ю школу завучем пришёл Олег Всеволодович Лишин — один из теоретиков поискового движения, человек известный и необычайно увлеченный. Вместе с ним мы создавали клуб «Дозор» — один из форпостов коммунарского движения в стране, понимая коммунарство как возрождение утраченных традиций комсомольцев 20‑х годов, очищенных от формализма и показухи советской бюрократии застойных лет. Именно Лишин познакомил нас с легендарными руководителями странички «Алый парус» в газете «Комсомольская правда» Валерой Хилтуненом и Юрой Щекочихиным, и мы фактически уже с 9‑го класса работали внештатными корреспондентами «Комсомолки».

Захаживали мы и на передачу «Ровесники» в Государственный Дом радиовещания и звукозаписи на улице Качалова. В записи этой передачи, выходившей на Всесоюзном радио, участвовали старшеклассники, а вёл передачу Игорь Васильевич Дубровицкий. На праздники здесь устраивали танцы, и он приносил из соседней студии неплохие пластинки. Мне запомнилось, как на 8 Марта слушали альбом английской группы Led Zeppelin III с заглавной композицией Immigrant Song.

Бывая у Вальки в Переделкино, где его мама выполняла обязанности секретарши и экономки в доме Лидии Чуковской, я обнаружил, что событием года здесь был вовсе не военный переворот в Чили, совершенный Пиночетом при поддержке ЦРУ 11 сентября. Здесь все вертелось вокруг подготовки к изданию рукописи Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». Я частенько ездил в Переделкино вместе с Валей после уроков — десять минут через овраг до станции Матвеевская и еще столько же на электричке до станции Переделкино, а там прямо через кладбище мимо могилы Корнея Чуковского — и мы на месте. Зимой 1973/74 года в доме Чуковской жил Солженицын, и я помогал Вальке по хозяйству — в частности, за нами была заготовка угля в сарае, которым отапливали дом. Лидия Чуковская боготворила Солженицына и считала его своим духовным отцом. При этом он постоянно сидел в своей комнате в плетёном кресле около приёмника «Telefunken» и слушал «Голос Америки». Лидия Чуковская пишет в своём дневнике: «А.И. [Солженицын] страшно возбужден и счастлив. Ловит все передачи (Би-би-си, “Голос” и “Немецкую волну”). “Как они хорошо выбрали — главное: у немцев было 80 тысяч преступников и их судили, а русским не дали судить ни одного, хотя их было ¼ нации”.

В декабре 1973 года в Париже вышел Архипелаг Гулаг. Первым об этом мне поведал Валя, глаза его светились от восторга. Я тогда не придал этому особого значения — меня больше занимало, где достать последний альбом Led Zeppelin под названием Houses of the Holy или только-что вышедшую рок-оперу «Квадрофения» (Quadrophenia) английской группы The Who. А что касается тюремно-лагерного фольклора Солженицына, то я гордился и горжусь тем, что никогда в жизни не имел дела ни с криминалом, ни с ментами.

Автор «Архипелага» пытается убедить своих подельников, что советский народ находился в большевистской неволе: в городе мол рабский труд на заводах и фабриках, в деревне — колхозный плен, трудодни, полный беспредел НКВДешников. Исаич уверяет, что этот народ был готов взять в руки оружие во время войны с нацистами и восстать против советской неволи… Кстати, на это рассчитывал и Гитлер… Проблема в том, продолжает Солженицын, что Гитлер недостаточно опирался на предателей советского режима. «Не разглядел! — пишет Исаич, — а то бы Сталин проиграл…»

12 февраля 1974 года Валя влетел в класс с дикими глазами и сходу сообщил мне, что Александра Исаича заарестовали чекисты. А надо сказать, что, несмотря на нашу дружбу, он не знал, что мой отец работает в КГБ — более того, в непосредственном окружении Андропова. По словам Вали, прощаясь, Солженицын оставил ему свой «кожушок» — длинный овчинный тулуп до пят. Сразу после уроков мы бросились на электричку и до вечера по очереди надевали «кожушок», доехав в нём аж до Киевского вокзала и назад до станции Переделкино.

На следующий день, по словам Вали, «кожушок» упоминался в сообщении «Голоса Америки», который завершил своё посвящение Исаичу песней Окуджавы:

Потому что, виноват, но я Москвы не представляю, Без такого, как он Короля…

Лидия Чуковская записала в своём дневнике:

10 февраля 74, воскр., Москва. Уезжала я с дачи в последний раз со странным чувством. <…> Мы обнялись, как всегда — если встречаемся или прощаемся. Я вышла, уселась. И он, к машине, уже в своём кожухе (том самом. — А.В.). Помахали.

12 февраля 74, вторник, город. Вот и нет его рядом. Увели.

Пришли Ю<лий> М<аркович>, Алик, еще много незнакомых, я пересела на кухню слушать радио. Пришли Сахаровы. Потом Таничка.

Би-би-си и “Немецкая волна” передали про увод в последних известиях. Затем откуда-то позвонили А<ндрею> Дмитриевичу (видно, дома дали здешний телефон). Он сказал хорошо — по-русски, а Таня записала и перевела на английский. Я сказала: “Давайте подпишем все”.

Потом Алик меня проводил домой — к Люше и Фине (Вале Юмашеву и его маме Фаине. — А.В.)

Вышлют ли его сразу без семьи за границу? Или на Восток, в лагерь?

Мне кажется, я умерла».

В 1975 году я поступил в МГУ, а Валя так и продолжал писать на молодёжные темы то в «Комсомолке», то в «Комсомольце», постепенно переключаясь на угарную в те годы тему секса в комсомольской среде. Но чья-то невидимая рука двигала его вверх по карьерной лестнице — сначала в отдел писем «Огонька», а затем и в кресло зам. главного редактора. Как говорится на сайте журнала, «трудно в мировой истории вспомнить издание, которое оказало бы на политическую жизнь страны такое же сильное влияние, как “Огонёк” эпохи перестройки. Разоблачения стали культовым жанром всей журналистики. Начинал эту эпопею журнал “Огонёк”… С ним связана эпоха “гласности”, смена политической формации, крах советской власти — сначала в умах людей, а потом и в реальной жизни».