Андрей Васильев – Отдел 15-К. 2 книги. Компиляция (страница 18)

— Щас, — пообещала Маринка и скрылась из вида.

— Двадцать первый век, — как бы в пространство сказал Герман.

— А чего ты хотел? — усмехнулся Карась. — Это только в телевизоре всякие президентские программы действуют да чистеньких детдомовцев показывают, которые всем довольны. Я вот тоже с такого шалмана начинал, только в Харькове, и больше всего боялся, что снова в детдом попаду. И я этих пацанов понимаю — уж лучше здесь, чем под защитой государства. Шансов выжить больше.

Герман промолчал.

Жестянка-дверца снова лязгнула, и на поверхность вылез парнишка лет десяти, кутающийся в какое-то драное пальтишко.

— Ты Ржавый? — уточнил Карась.

— Я, — хмуро подтвердил пацан и кивнул огненно-рыжей головой. — Чего звал?

— Дерзкий. — Карась достал пачку сигарет. — Люблю таких. Курить будешь?

— Благодарствую. — Ржавый помотал головой. — Не хочу привыкать, на это дело бабки нужны.

— Правильно мыслишь, — одобрил Карась, закуривая. — Курить — здоровью вредить. Ладно, малой, вот какая тема есть. Шепнули мне, ты базарил за то, что видел, как одну пацанку на шестой развилке кто-то умыкнул. Вправду видел это, или так, голимый прогон толкнул?

— Правда видел, — поежился Ржавый. — Только тут вот какое дело — не умыкнули Марюту. Сама она за тем дядькой с куклой пошла.

— Каким дядькой? — немедленно спросил Герман. — Что за дядька?

— Высокий такой. — Мальчишка засопел. — Кучерявый, в шляпе смешной.

— Так кучерявый или в шляпе? — Карась выпустил струйку табачного дыма. — Это как?

— Вот так. — Мальчишка вздохнул. — Волосы у него до плеч, черные, как гудрон, и шляпа цыганская, с широкими полями.

— А что за кукла? — вклинился в разговор Колька.

— Смешная, на ниточках. Человечек в колпаке, таком странном, рогатом. И весь в ромбиках.

— Арлекин, что ли? — уточнил Герман.

— А я знаю, как его зовут? — фыркнул Ржавый. — Марюта мне про него, про дядьку этого, позавчера рассказала. А её с ним Ксюха познакомила, та, что тоже пропала.

— Верно-верно, была такая. Тоже пропала, — подтвердил Карась. — Только она не из этого подвала.

— Ну да, Ксюха на «Сортировочной» гужевалась. — Ржавый снова поежился. — Марюта мне сказала, что дядька сильно добрый, обещал ей куклу такую подарить, если она снова придет.

— Педофил? — предположил Колька. — Тогда это не наш профиль, это надо Петровке информацию сливать, да и все.

— Не надо никакой Петровки, — нехорошо улыбнулся Карась. — Мы с этим кучерявым сами поговорим о жизни и о судьбе. Наш вокзал, наше право.

— Ты дальше рассказывай, парень, — попросил Ржавого Герман. — Что было после? Ты же за Марютой пошел?

— Ясное дело. — Ржавый почесал чумазую щеку. — Не верю я, что за так куклы дарят, а дядьки… Они разные бывают.

— И? — настойчиво подтолкнул мальчишку Герман.

— Дал он ей куклу, — хмуро ответил Ржавый. — И когда Марюта ее взяла, она как-то… Как неживая стала. Ну я не знаю, как объяснить даже… Застыла на месте, кукла эта в руке у нее висит. А этот-то, в шляпе, пальцами щелкнул и пошел, а Марютка за ним.

— И? — Карась выбросил окурок. — Что мы из тебя все клещами тянем?

— И все. — Ржавый опустил голову.

— Врёшь. — Герман взял мальчишку за плечо. — Ты же пошел за ними?

— Пошел, — под нос буркнул мальчишка. — Подумал, что эту дуру выручать надо. Только вот не вышло. Там потом такое было…

— Я сейчас его удавлю! — взорвался Карась.

— Да не ори ты. — Герман присел на корточки и указательным пальцем вздернул подбородок Ржавого вверх. — Что ты видел?

— Домину огромную, — наконец прорвало парня. — Она деревянная! Разноцветная! С факелами! Прямо на старых путях из ниоткуда взялась. Они на крыльцо поднялись, так дверь открылась сама! Не было за ней никого, я же видел, шагах в двадцати от них стоял. Этот-то Марюту в дом запихал, повернулся и на меня уставился. И как только заметил, я за старой цистерной спрятался? А он стоит, лыбится и кричит: «Эй, бамбино, иди сюда. Я знаю, что ты здесь. Не надо бояться маэстро Джованни, он любит детей, он играет с ними в театр».

Ржавый снова замолчал.

— И чего? — Карась достал новую сигарету.

— Все, — мальчика шмыгнул носом. — Припустил я оттуда, как подорванный. А он мне вслед орет: — «Если надумаешь — театр Джованни Малетто ждет тебя».

— А ты говоришь — педофил, — хмыкнул Герман. — Нет, Коляня, это наш клиент.

— Хрень какая-то. — Карась был настроен скептично. — Я шестую развилку знаю — какой там дом деревянный может быть, да еще и на путях?

— Есть многое на свете, друг Карась, о чем и Шекспир не ведал. — Герман достал телефон. — Стало быть, Ржавый, он тебя в гости звал?

— Звал, — мальчишка обвел глазами трех мужчин и завизжал: — Я туда больше не пойду! Не пойду!

— А ну цыть, мелкий! — процедил Карась. — Куда скажут — туда и пойдешь.

Телефон Германа издал трель, оперативник глянул на экран и усмехнулся:

— На ловца, как говорится, — он нажал клавишу. — Да, Вика.

Герман прильнул ухом к трубке телефона, время от времени качая головой, Карась же подошел к насупившемуся мальчишке.

— Не трухай, Ржавый, ничего с тобой там плохого не случится. Чего? Карась тебе слово дает, это не хрен собачий. Нас трое, у начальников пушки с собой наверняка, да и я… Кхм… Даже без ствола кое-чего стою. Ну, не быкуй, ты ж пацан по жизни, а не фуфло.

— Просто дядька этот… — Ржавый обреченно вздохнул. — Он неправильный. Ненастоящий он, но очень страшный. Голос ласковый вроде, но меня страх до костей пробрал.

— Если говорит — значит, дышит. А если дышит — значит, его можно заставить прекратить это делать, — усмехнулся Карась, достал из кармана горсть карамелек и протянул их Ржавому. — На вот грохотулек тебе, на родимый зубок. С ними жизнь повеселее будет.

— Прав малой. — Герман закончил разговор и убрал телефон в карман. — Радуйся, Ржавый, с рефлексами у тебя все в порядке. Смылся ты вовремя и по уму.

— Что Вика сказала? — Колька облизал губы. — Узнала чего?

— Узнала, — безмятежно ответил ему Герман. — В восемнадцатом веке, когда еще никакого вокзала в помине не было, на этих землях много чего происходило. В том числе случилось три пожара, при этом погорельцем был один и тот же человек. Это был владелец театра, некий итальянец, имени которого история не сохранила. Но сдается мне, что звали его…

— Джованни Малетто, — закончил за Германа Колька. — А чего ж он три раза-то горел?

— Не знаю, — развел руками Герман. — Но вряд ли случайно. Народ в те времена на Москве был миролюбивый и богобоязненный, просто так «красного петуха» никому не подпускал, стало быть, имелись очень веские на то причины. Например — колдовство.

— Хрень какая-то. — Карась сплюнул. — Колдовство, восемнадцатый век.

— Пошли к шестой развилке, — скомандовал Герман. — Там и посмотрим, что да как. Ржавый, ты оденься пойди. Зима ведь.

— Так уже, — вздохнул Ржавый и завернулся в свое драное пальтишко. — Дядьки, может, все-таки без меня?

Метель усиливалась, снег слепил Кольку, он время от времени мокрой перчаткой стирал с лица тающие снежинки, и именно поэтому прозевал тот момент, когда из пелены появился старик с узловатой палкой, спросивший у идущего впереди Карася:

— Сынок, не подскажешь, где я?

— Опа! — Карась остановился и уставился на деда. — Батя, ну ты даешь! Ты здесь откуда?

— Да вот, заплутал немного, — ответил ему старик. — До людей-то далеко?

Колька с удивлением смотрел на старца — он был одет совсем уж не по сезону, в какую-то дерюгу, к которой подходило древнее слово «армяк», шапки не было вовсе, а через плечо была перекинута сумка. Вдобавок у деда была длиннющая седая борода.

— До людей? — Карася, привычного ко всему, внешний вид старика, похоже, не смутил. — Это тебе во-о-он туда надо, за тремя цистернами бери левее…

— А что ж вы мальчонку-то в такую погоду с собой таскаете? — внезапно перебил его старик. — Ведь простынет.

— Надо, отец. — Карась прекратил свои объяснения. — Мало ли какие у людей дела?

Старик пожевал губами и неожиданно попросил: