Андрей Умин – Мехасфера: Ковчег (страница 24)

Берги — так берлогов называли для краткости — еще метров тридцать бежали за караваном, хотя сложно назвать бегом мучительные попытки оторвать от земли мохнатые лапы, чтобы в следующую секунду снова погрузить их в глубокую грязь. И без своих повелителей-дикси они продвигались не так решительно. Через пятьдесят метров они вовсе остановились в мучительном ожидании, пока двуногие каннибалы разрывали на куски брошенный экзоскелет и наедались чистейшим ураном.

По скромным подсчетам вынужденная жертва одной единицы брони подарила людям около трех минут. Не самый чудесный результат, но в критической ситуации очень даже достойный. Порой жизнь от смерти отделяет меньше секунды. К сожалению, связаться с Кораблем за это время снова не удалось.

— Держим скорость. — Полковник пытался контролировать свой голос, но получалось плохо. — Надо ехать не медленно, но и не быстро, чтобы не застрять.

Два экзоскелета канули в Лету. У отряда осталось еще восемь скелетов для побега от идущей по пятам армии каннибалов, но с каждой такой жертвой люди становились слабее. «Раздетые» морпехи хотя и могли по-прежнему пользоваться оружием, но в физическом плане в лучшем случае были наравне с инками. Под липкой глиной на солдатских телах скрывались военные комбинезоны синего цвета с теми же латинскими буквами на груди, что и на экзоскелетах, только, в отличие от суперброни, одежда могла похвастаться лишь слоем кевлара. Впрочем, у инков не было даже его.

Разбитые холодом и усталостью краснокожие изо всех сил пытались вести караван вперед. В потоках слепящего дождя они старались не заблудиться, нагло бросая вызов небу, решившему сбить их с пути, заставить повернуть не туда, сделать крюк и попасть в лапы чудовищ. Дети природы, инки действительно хорошо ориентировались в лесах, на развитом с детства подсознательном уровне чувствовали, куда идти. Сами того не зная, ощутили где-то глубоко внутри себя встроенный компас, навигационный прибор инстинктов, который указывает направление, стоит задать ему цель. Они всей душой хотели вырваться из когтистых лап каннибалов, и невидимый глазу прибор вел их дальше на запад. Только истинное чутье могло подсказать, в какую сторону идти, а в какую не соваться ни под каким предлогом. Бродя всю жизнь по окрестностям лагеря в такой же замшелой тундре, они могли предугадывать, где притаился овраг, а где ждет бурелом.

— Держитесь севернее! — кричал в минуты затишья полковник, но с севера их поджимала змеистая длань армии дикси. Пытаясь окружить беглецов, мутанты охватывали их на сто восемьдесят градусов, и спастись можно было, только направившись ровно на запад — в противоположную сторону от нападающих. За первую кровавую ночь и последовавший за ней жуткий день отряд несколько раз пытался пробиться на север, но каждый раз дорогу ему перекрывало несколько бергов. Даже когда удавалось некоторое время идти ровно по направлению к Мурманску и притаившемуся за ним Шпицбергену с драгоценным «Ковчегом», рано или поздно каннибалы, пытаясь окружить караван, невольно вынуждали его поворачивать на запад.

Прокладывающие дорогу инки выбивались из сил. Некогда было поесть, никто толком не знал, где еда. Счет смертельной игры с мутантами шел на секунды, на метры, поэтому нельзя было отвлечься даже на такую важную в иных случаях вещь, как пропитание. С них уже сняли цепь и наручники, ведь в смертельной битве со злом все люди заодно, и неважно, какой у них цвет кожи. Когда лошади вязли в глине, инки спешивались и шли сами, вытягивая из грязи животных. Они изнывали от усталости, но сложнее всех было Пуно. Со сломанными ребрами он еле держался в седле позади Хана. Каждый лошадиный шаг доставлял ему резкую боль, не давая нормально вдохнуть. Хан слышал, как друг стонал, но пока что ничего не мог сделать. Пуно бы лечь, успокоить мышцы, но всю ночь и весь день он вынужден был держаться в седле, в том положении, когда даже у здорового человека заболит спина и начнет сводить ребра. Иногда Хан спрыгивал в вязкую жижу, чтобы вытянуть из нее лошадь, стоя по колено в отнюдь не лечебной грязи. Пуно в этот момент приходилось хвататься за сбрую, слегка наклоняясь вперед. При каждой смене положения он вздрагивал, как от попадания пули. Тело его горело, и если бы дождь состоял, например, из кипящего при сорока градусах дихлорметана, то капли шипели бы при первом контакте с кожей Пуно. Его одолевали жар и озноб одновременно, словно те две стихии, что не сумели определить сильнейшего в противостоянии людей и мутантов, теперь решили уменьшить зону своих сражений до тела одного человека. Никакая из них не играла за Пуно. Обе пытались убить его, будто погода, раны, усталость и каннибалы плохо справлялись с этой задачей.

К концу дня с приходом тьмы закончился и выжавший все соки из атмосферы ливень. Закат в этот раз остался никем не замеченным, сокрытым черными тучами от любых глаз, а значит, его вовсе могло не быть. О наступлении ночи мягким полярным сиянием сообщило уже очистившееся от грозных туч небо. Тонкая звездная ткань над головами людей и мутантов разошлась по швам. Некоторые, самые мелкие, волокна еще стягивали разные участки неба, другие торчали красными клочьями, пытаясь схватиться за такие же части с другой стороны растерзанной тверди, но в остальном пространство зияло сквозными дырами, через которые плыло космическое волшебство. Небо, конечно, осталось целым и невредимым, а вид разорванной в клочья ткани имело само полярное сияние. Зрелище завораживало.

Морпехи впервые видели это чудо природы и, в отличие от привычных к нему краснокожих, не могли поверить своим глазам. Больше всего их удивляло, что агрессивно настроенная планета решила сжалиться и не добивать людей комбинацией из ливня и непроглядной ночи. Стоило солнцу сесть, как всевышний манипулятор, управляющий волей всех живых на Земле и за ее пределами, прогнал угрюмые тучи, чтобы отсутствие света не помешало наблюдать за представлением, устроенным в его честь. Все было именно так, сомнений уже не оставалось.

Сияние пульсировало красной язвой на небе, израненном чрезмерным человеческим производством. Токсичные газы выталкивали уцелевшие молекулы кислорода на расстояние до трехсот километров от Земли, где последние остатки здоровой жизни пылали багряными огнями при самом высотном в истории реквиеме по миру природы и чистоты. Тысячи лет северное сияние — Аврора — мерцало в основном беззаботно-зеленым, но теперь изменило свою палитру на сатанинско-красный, цвет облученной солнечной радиацией атмосферы. Твердь небесная и земная наконец-то слились в алом вальсе поиска нового равновесия красок. Их танец естественного отбора с радостью приветствовали хорошо устроившиеся в новом мире мутанты и проклинали еще оставшиеся в разных частях Пустоши люди, которые знали, что красный не несет ничего хорошего, это цвет зла, боли, страданий. Они проклинали тот древний момент эволюции, когда обезьяны научились видеть этот оттенок и тем самым получили возможность находить спелые фрукты. Именно эта ветвь обезьян выжила и превратилась в людей, и теперь именно благодаря этому люди видят, к чему привела их заброшенная, предоставленная сама себе индустрия бесконтрольного производства. Кровавые раны на всю бесконечность неба, а под ними, как атакуемые заводским иммунитетом микробы, — морпехи и инки, пытающиеся спастись от серых телец антропофагов, роли которых в этом театре полураспада играют мутанты.

В залитую ужасом ночь отряд пожертвовал еще одним экзоскелетом. Караван стал змеей в период безостановочной линьки. Сбрасывал одну титановую шкуру за другой в надежде выиграть немного времени, чтобы потом… выжить? Наверное, выжить.

Утро встретило беглецов новой периной из туч. Оно, как надзиратель-садист в тюрьме, не допускало встречи людей с солнцем. Никакого дневного света, еды и сна. Все как в самых худших кошмарах. Подремать иногда получалось, но очень поверхностно, не расслабляясь, сидя в вездеходе или в седле, буквально пару минут. Этого хватало, чтобы не умереть без сна, но отдыха не давало. К концу вторых суток бегства усталость вылилась через край. До этого люди еще как-то крепились, ловили второе дыхание, третье, стонали и матерились, но чувствовали резервы. Теперь же резервы иссякли. Кому-то удалось перекусить на ходу, но почти вся оставшаяся еда вымазалась в грязи. Спасались только водой из цистерн в вездеходах, но и от нее вскоре пришлось отказаться.

Во время одной из минутных передышек, когда каннибалы грызли очередной брошенный экзоскелет, отряд успел открыть крышку цистерны с водой и бросился жадно пить. Голод после двух суток бегства сверлил желудки, но с ним можно было прожить. А вот жажда сводила с ума, по-настоящему убивала. Грязными руками беглецы зачерпывали воду и жадно пили. Они, конечно, наполнили фляги и бурдюки, но только по одному разу — на будущее. Времени пить из них и вновь наполнять повторно не оставалось, поэтому хлебали из рук. Так выживали предки, так было принято выживать во все времена.

Один только Пуно не мог спуститься с лошади и попить. Остатки воды в его организме сочились соленым по́том, а температура тела вторые сутки не опускалась ниже сорока. Еще немного и на нем можно было бы кипятить воду из луж и ручьев, но хотелось, чтобы до этого не дошло. Морпехи и инки не обращали внимания на раненного парня — в смертельной погоне каждый сам за себя. Пуно понимал это и не держал зла на соплеменников. Но также он понимал, что без воды не протянет даже до ночи. Проживая последние часы в иссохшем бреду, он представлял, как сведенные судорогой мышцы ног перестанут держать его в седле и он упадет на землю, после чего еще долго будет оставаться в сознании, пока каннибалы не высосут из него загустевшую кровь. Некоторые люди переживают клиническую смерть, когда на несколько минут оказываются бездыханными, а потом возвращаются в мир живых, помня, как переступили черту, из-за которой не принято возвращаться. А вот Пуно пережил смерть в кошмаре, когда измученное воображение в прямом смысле нарисовало ему картину конца, заставило это прочувствовать.