Андрей Троицкий – Шпионское счастье (страница 9)

Разин вынул из конверта несколько фотографий. Сосновский был плечистым мужчиной с приятным лицом. Русые волосы с редкой проседью закрывали уши, голубые яркие глаза смотрели доброжелательно, усы пшеничного цвета хотелось потрогать, чтобы убедиться, что они не приклеенные. Нос прямой, подбородок с ямочкой. Весь его облик говорил: я настоящий мужчина, но, кроме того, я человек с душой эстета, созданный для всего прекрасного, для сонетов, симфоний и ночного звездного неба, для песен соловья, для романтики дальних странствий, а вы, необразованные грубые создания, хотите приклеить мне вульгарное воровство. Как это пошло… Как это, знаете ли, гадко…

– Да, он изменился, – сказал Разин. – Не постарел, а изменился. Был похож на крепостного крестьянина, но вдруг превратился в потомственного дворянина. Дорогой костюм, маникюр, золотые перстни. Искусственный загар. Наверное, у него было много интересных женщин.

– Это бы упростило нашу задачу, – вздохнул Казаков. – У него были девочки из увеселительных заведений, ничего серьезного…

Тут в углу ожил Артем Сидорин, еще не проронивший ни звука. Он поднялся со стула, подошел поближе и сказал:

– Для вас, Алексей, есть парочка писем из Москвы. От людей, которых вы знаете. И, мне кажется, уважаете. Вот…

Он протянул два не заклеенных конверта. Первое письмо было от человека, с которым Разин работал пару лет в Америке, которому верил. И подчерк, кажется, его. Человек писал, что он в курсе дел Разина, по-человечески он выражает, следующее слово было зачеркнуто, дальше шло «сочувствие и понимание». Сейчас на службе очень, слово «тяжело» зачеркнуто, но его можно было прочитать. Сейчас непростое время, поэтому автор письма просит не копить личные обиды, а суметь простить некоторых руководителей, которые, слова «виноваты в этой трагедии» зачеркнуты. Вместо них «осознали свою долю ответственности в этой драме».

Разин вынул листок из другого конверта, исписанный неразборчивым длинным подчерком. Это был генерал-майор Внешней разведки, один из тех немногих, кто был в курсе работы Разина в Америке. Генерал писал, что сама судьба случайно вытащила Разина из тихой европейской жизни, но на вопрос, возвращаться или нет, – должен ответить он сам, только он. Генерал любил высокую лексику и на этот раз не смог без нее обойтись, написал, что именно сегодня Разин очень нужен Москве, и на правах старшего товарища генерал просит забыть темные пятна прошлой жизни и снова встать в строй. Опытных оперативников осталось немного, набрали молодняк, а это дело выше их головы. И дальше еще что-то про родину и боевые традиции чекистов. Разин зевнул, решив, что генералу давно пора на заслуженный отдых.

– Я устал, – сказал он.

Казаков нажал кнопку на внутренней части столешницы, появились мужчины, ждавшие в коридоре, и повели Разина теми же переходами и лестницами вниз, пристегнули наручники к стальному проводу. Перед тем, как лечь на кровать и отвернуться к стене, он съел готовый ужин, размороженный и разогретый в микроволновке, перечитал письма и тяжело вздохнул.

В это время Казаков допивал кофе в небольшой комнате на втором этаже, там был стол с двумя телефонами, черным и белым, и широкий диван, на котором Казаков отдыхал днем. Зазвонил черный телефон, старомодный аппарат, каких уже давно не выпускали, значит, это куратор операции генер-майор Константин Сергеевич Булатов, линия секретная, никто другой этого номера не знал. Казаков подскочил с дивана, будто подброшенный пружиной и вцепился в телефонную трубку.

– Казаков слушает.

– Привет, – сказал Булатов. – Как там наш гость? Не сильно брыкается?

– Все идет своим чередом. Он успокоился, восстановился после переезда. Нужна еще пара дней, чтобы все закончить.

– Письма ему показывали?

– Да, но он пока никак не отреагировал. Тут еще вот какая заминка… Немец умер во время наших ночных посиделок. Сегодня. Мы возились с ним несколько дней. И пробовали по-разному, но… Наверное, сердце не выдержало.

– Вот как, – Булатов задумался и вынес вердикт. – Черт с ним, немец всегда был упрямым. От него толку мало. Главное – наш теперешний гость. Конечно, он еще тот подонок, но пока проявите выдержку.

Булатов дал еще несколько советов и положил трубку.

Глава 7

В эту ночь Разин долго лежал без сна, не давали заснуть чьи-то крики. Утром в комнату вошли те же мужчины, поставили на столик поднос с завтраком. К полудню Разин оказался в комнате без окон, где все начиналось. Наручники не сняли. Плитки пола были мокрые, будто его недавно помыли, пахло химией, под круглой решеткой водостока почти вровень с полом, стояла вода. Казаков вошел и сел за стол, на этот раз под мышкой он сжимал не две тощие папки, а одну потолще, в руках держал два стаканчика кофе. Один стаканчик он поставил на край стола, чтобы Разин мог дотянуться, и сказал:

– Черный с сахаром, как ты любишь.

Появился Артем Сидорин, молча кивнул и неслышной походкой прошел в свой темный угол.

– Я могу хотя бы увидеть Клейна? – спросил Разин.

– А что такое? – Казаков поднял брови, будто удивился вопросу.

– Сегодня полночи кричал мужчина. Его голос похож на Клейна.

– Это здешние наркоманы. Клейн в Москве.

– Ну, позвонить-то ему можно?

– Нет, отсюда звонить нельзя. Никуда и никому.

Казаков сделал паузу и добавил:

– У тебя было время подумать. Что скажешь?

– Нет, – помотал головой Разин.

– Это я и рассчитывал услышать: нет. Почему?

– Я знаю, что такое контора. Если я соглашусь, в награду получу не семейную жизнь в Европе, а пулю в затылок. Труп найдут где-нибудь у черта на куличиках…

– Ты в этом убежден?

– Есть мягкий вариант. Из меня вытащат все, что я знаю. Выпьют все соки и оставят на дожитие в какой-нибудь богадельне, в дурке, под присмотром оперчасти. Да, в этой богадельне обязательно будет оперчасть, начальник по режиму, агенты, стукачи… За плохое поведение карцер, лишение сна, побои.

– А как же письма? Как же гарантии тех людей, кто верит в вас и кому доверяете вы?

– Письма сработаны неплохо, – усмехнулся Разин. – И эта манера перечеркивать какие-то слова и по ходу заменять другими. Менее резкими. Она настоящая. Внешне все очень симпатично. Но эти люди никогда не станут писать старому знакомому, попавшему в такой переплет. Помилуй, господи…

– Ну, вот… А мы трудились, – засмеялся из своего темного угла Сидорин. – Я так и думал, что фокус не сработает.

– Зачем вы вообще затеяли канитель с письмами? Сочиняли текст, подбирали слова, и подчерк трудный… Столько сил и времени ушло на эту ерунду. А сами повторяете, что каждая минута на счету…

Казаков махнул рукой и постучал кончиком ручки по столу:

– Письма были нужны, чтобы мне убедиться: ты – это прежний Разин, один из лучших оперативников первого главного управления КГБ. А не европейский обыватель, обросший жирком благополучия и потерявший бульдожью хватку. Это был твой экзамен. Хорошо, Разин… С письмами ты разобрался. Ну, а теперь изложи свои условия. Чего ты хочешь?

– Я никуда не поеду и не буду участвовать в активных мероприятиях, – сказал Разин. – Но я готов помочь в другом. Составьте список вопросов. Вспомните все, что вас интересует, – я отвечу. Подробно и обстоятельно.

– Нам нужен ты, а не бумага для сортира. Ты будешь работать в Нью-Йорке и помогать нам ежедневно. Без тебя мы сыпанемся. Из-за какой-нибудь ерунды, из-за мелочи. Ну, теперь решай.

– Не обещайте свободу и деньги. Я в конторе повидал разные виды. И усвоил несколько правил. Первое: не верь никому. Второе: если обещают много, не получишь ничего.

– Разин, ты ведь слышал, как ночами кричат психи? – Казаков прикурил сигарету, он смотрел не на собеседника, а в пустой дальний угол. – Наверное, у тебя не хватит воображения представить, что ты сам можешь вот так орать. До хрипоты, до разрыва связок, до потери голоса… Орать от жуткой невыносимой боли. Медленно умирать, ждать смерти, ждать хотя бы минутной передышки. И получить только боль и плевки в морду. И уколы, от которых боль становится еще сильнее.

– Наш разговор – пустая трата времени.

– Ты не веришь мне на слово, – Казаков допил кофе и поднялся. – Этому учит твой жизненный опыт. Хорошо… Тогда пойдем, взглянем на одну поучительную сценку.

Они прошли коридором вдоль первого этажа, спустились в подвал, там их ждал такой же ярко освещенный коридор и несколько дверей с правой стороны. Разина, чтобы он не споткнулся на ступенях и сыром кафельном полу с обеих сторон придерживали под локти те двое мужчин, что вчера и сегодня возились с ним в палате, приносили еду и свежее белье. Остановились у последней двери, один из провожатых вытащил связку ключей на широком кольце, покопался с замком, открыл его. Зайдя первым, включил верхний свет, с потолка свешивались две яркие лампы в жестяных колпаках.

Разин шагнул вперед. Посередине стол, обитый железом, у ближней стены пара обшарпанных венских стульев, в углу железный рукомойник, на полу – кишка водопроводного шланга. С другой стороны стола на массивном деревянном кресле сидел голый мужчина с широко расставленными ногами, голова запрокинута кверху, рот открыт, кожа лица и волосы смочены кровью. Нижняя губа разорвана посредине, нескольких зубов, верхних и нижних, не хватает. Правая рука лежала на железной столешнице, пальцы были полусогнутыми. Кисть руки, а также указательный и средний палец расплющены так, что не видны суставы и ногти. На груди глубокие ссадины, живот отек и вздулся, будто его накачали насосом.