Андрей Троицкий – Шпионское счастье (страница 15)

– С экипажем надо вот так и только так. Иначе за один рейс все сопьются, снизу доверху.

– Да, это закон моря, – подтвердил Клим Седых.

Теперь, когда с благородным обществом они познакомились, Сидорин отведал рыбных закусок и жульен из консервированных грибов в сметане, он хотел сказать, что его мать лучше не приготовит, но промолчал. Застольный разговор был непринужденным и веселым. Август Забродин с лицом и фигурой Феликса Дзержинского травил байки из морской жизни, которые почему-то начинались весело, а заканчивались грустно, смертью или тяжелой травмой героя истории.

Лида молча сидеть не могла, когда надо, вставляла ехидное замечание или шуточку и все порывалась запеть «Виновата ли я». Она отодвинула тарелку и водрузила на ее место свой бюст, предварительно для лучшего обзора расстегнув верхние пуговки блузки. Видно было, что женщина не привыкла прятать красоту от мужских глаз и сама была готова брать от жизни все, что может, даже то, что ей брать не полагается. Чтобы разгрузить женщину, позвали рабочего по кухне, который, убирая грязные тарелки и отправляя их вниз на лифте, старался быть незаметным и предупредительным.

Сидорин ерзал на диване, как на горячей сковороде, поглядывал на Лиду и, встретившись с ее взглядом, заметно смущался. Он говорил мало, ел много и как-то очень серьезно, будто не ужинал в компании приятных людей, а выполнял ответственное задание. Разин, решив, что он тут единственный человек, которому можно безнаказанно, без всяких последствий, травить последние политические анекдоты, выдал целую обойму, но смеялись собравшиеся как-то вяло, словно по принуждению, и глядели в сторону, видимо, решив про себя, что Разин тут главный провокатор и стукач, даже главнее старпома, утром он побежит в радиорубку, чтобы отправить донос в Москву, прямо на Лубянку.

Вот и пей после этого с человеком…

На горячее было мясо, запеченное с овощами, но есть уже не хотелось, градус общего настроения требовал чего-то большего. Капитан принес гитару и выдал морскую песню о друге, который обязан делиться с корешами всем, что есть. Включили родиолу, танцевали по очереди с одной партнершей, наконец наступил тот момент застолья, когда все говорят одновременно, но никто никого не слушает. На этой ноте старпом закруглил посиделки: утром на вахту, а ночь уже ближе к середине. Было накурено, играла иностранная музыка, Разин с бокалом коньяка слонялся по капитанской каюте, разглядывая сувениры со всех стран и континентов. Капитан собирал старинную африканскую бронзу, коллекция получилась обширной и симпатичной.

– Вот этого слона я по случаю купил в Мали, – капитал подошел неслышно и встал рядом. – Середина восемнадцатого века. Вроде бы простая штучка, но что-то в ней есть… Вот этот бегемот из Китая, специалисты не могут определить его возраст.

Они еще немного поболтали о коллекциях бронзы, и Разин, поблагодарив хозяина за хороший прием и угощение, ушел. В каюте было тепло и душно, он разделся, лег и тут же уснул.

Он проснулся под утро, хотелось напиться холодной воды и выкурить сигарету, налил полный стакан из графина, натянул спортивные брюки, чтобы покурить на корме. Коридор был пустым, было слышно, как внизу в машинном отделении гудел дизель. Разин двинулся вперед, но, дойдя до коридорного поворота, где за углом начиналась внутренняя лестница, остановился и сделал шаг назад. На ступеньках, сняв фуражку, сидел капитан.

Сначала Разин не понял, чего он здесь расселся, когда вокруг полно мест поудобнее. Капитан смотрел себе под ноги и крутил на пальце брелок, пластмассовое сердечко, украшенное цветком мимозы. У него была оцарапана правая половина лба и щека, рукава белой рубашки были засучены до локтей. Разин увидел запястье правой руки, по нему прошли острые коготки от локтя аж до ладони, глубоко содрав кожу. Капитан положил брелок на ступеньку, наклонил голову, прижал ладони к глазам и заплакал. О чем он плакал и почему, стоила ли эта женщина его слез… Никто этого не знал, кроме него самого.

Разин дал задний ход и через минуту оказался рядом с каютой Сидорина, достал из кармана кусочек тонкой стальной проволоки и сделал что-то вроде петли. Засунул ее в дверную щель, поймал ручку защелки и сдвинул ее одним точным движением. Через секунду он включил свет и склонился над койкой Сидорина. Тот открыл глаза и стал смотреть на гостя, словно на неодушевленный предмет, без интереса и страха. Разин, сжав кулак, уже готовый к удару, вздохнул, разжал пальцы и опустил руку.

– На кой черт ты это сделал? – спросил он.

– Слушай, эта женщина будет работать здесь год или два. Или десять. А мне послезавтра сходить на берег. И черт меня знает, вернусь я назад или нет. Не волнуйся ты… После этой истории капитан будет любить ее еще сильнее.

Разин отошел в сторону и сел, решив не вмешиваться.

– Сволочь ты, – сказал он. – Межу прочим, сегодня у капитана день рождения.

– А мне плевать. И еще плевать на то, что ты себе думаешь. Она сама этого хотела. Мечтала об этом. Капитан ее месяцами не трогает. Только разговоры разговаривает, которыми женщина сыта не будет. А ты сюда пришел, чтобы сопли распускать и жалеть ее? Все, выматывайся… Видеть тебя больше не хочу. И не вздумай вернуться.

Разин встал и вышел в коридор, стараясь не попадаться на глаза капитану, прошел к себе другой дорогой. На этот раз он долго не мог заснуть.

Утром к Разину пришел третий помощник капитана Максим Наумов, на нем был гражданский китель, сшитый по военному образцу, и рубашка в мелкую клетку. Еще через минуту вошел Сидорин, вид у него был помятый, на бледном лице светились красные воспаленные глаза. Наумов проверил, закрыта ли дверь, сел возле иллюминатора и спросил:

– Ну, как чувствуете себя после ночной распутной жизни? Еще живы?

– А ты обо всем знаешь? – удивился Сидорин.

– О чем? – переспросил Наумов. – О романтических приключениях? Это знаю. Значит, и люди знают. Так тут устроено. Иногда экипаж знает то, чего еще не случилось, но обязательно произойдет, – голосом он выделил слово «обязательно» и посмотрел на Сидорина. – На этой ржавой лоханке экипаж капитана любит. И есть за что. Здесь тяжелая работа, очень тяжелая ломовая работа, поэтому, как вы заметили, пьяные все и всегда. А он понапрасну народ не дергает. Если что случится, – обязательно защитит. Это важно, когда начальство такие вещи понимает.

– Ну, я же не знал про эту всенародную любовь, – сказал Сидорин. – Предупредил бы.

– Теперь уж поздно, – усмехнулся Наумов. – Послезавтра вечером прибываем на место. Чтобы до этого времени из каюты ни ногой. Даже в радиорубку. Сейчас у меня времени мало. Днем зайду отведу в душ, туда и обратно. Так сказать, во избежание… А то, не дай бог, упадешь в коридоре и получишь тяжелые травмы. И как после этого в Америке работать будешь? Тебя, друг мой, в Россию первым же рейсом отправят. А что в Москве с тобой сделают, – даже представить не могу.

– Ладно, он все понял, – сказал Разин. – Давайте о деле.

– В город я вас сам поведу, – сказал Наумов. – При выходе шмона нет и никаких вопросов тоже. Ничего из личных вещей не брать. Только документы. Сейчас там тепло, плюс двадцать шесть по Цельсию. У нас перед встречей будет свободное время. Погуляем часок. Далеко друг от друга не отходить, – публика пестрая. Не напрягайтесь, ничего страшного не случится, если сами нарываться не будем. Но сейчас в городе парад Марди-Гра. Ну, это что-то вроде карнавала в Рио. Оркестры, пляски, пьянство до утра, салют, фейерверки и все такое. Карнавал продолжается больше месяца, но самые пиковые дни – это субботы и воскресенья, – дым коромыслом. Вот мы окажемся там в субботу. Туристы приплывают со всего мира, их больше, чем городского населения. Среди публики полно жулья и гопников, хотя, это я уже говорил. Следите за карманами. Завтрак скоро принесут.

Наумов поднялся и, неодобрительно покачав головой, ушел.

– Строит из себя святого отца, – проворчал Сидорин. – Будто к женщинам ближе, чем на километр, не подъезжает. Честь бережет. Тоже дело важное… Блин, аж слушать тошно.

Разин поднялся и пошел к себе в каюту и стал читать старую газету, на душе было неспокойно. Услышав голоса и возню в коридоре, он выскочил из каюты и остановился, не сразу поняв, что происходит. Какой-то парень с разбитым в кровь лицом в разорванной тельняшке лежал вдоль коридора, силился встать, но не мог. Перед дверью в душ образовалось переплетение тел, в котором трудно было разобраться.

В середине застрял Сидорин, позади него стоял мужик с красным лицом и седыми пышными усами, Разин знал, что это помощник боцмана, человек злой и тяжелый на руку, такому лучше не попадаться, когда он пьяный или не в духе. Кажется, он пару раз уже сидел, но за правое дело готов сесть еще не раз. Огромной ручищей помощник держал Сидорина сзади за плечо, норовя просунуть другую руку под подбородок, сделать удушающий захват и сломать шею. Спереди на Сидорина навалились двое парней в темных комбинезонах мотористов.

Подскочив сзади, Разин схватил руку одного из них, вывернул до хруста два пальца, повернул к себе лицом и коротким ударил в шею, чуть ниже кадыка, срубил с ног. Тот повалился на пол, захлебываясь слезами боли, с испугу ему казалось, что легкие больше не дышат, от нехватки воздуха он не проживет и минуты. Второго противника Разин пару раз хватил кулаком по шее, а ногой с маху врезал во внутренний сгиб колена. Человек повалился как сноп, будто был сделан из двух равных половинок и при ударе развалился надвое. Уже падая, успел схлопотать под ребра носком башмака.